zabika.ru   1 2 3 4

II.

Мы спустились с крутого холма. Иргиз, со своими глиняными домиками и церковью, еле был виден в густом облаке пыли, стоявшем над городком.

Уже несколько дней бушевал ветер. Целые тучи песку, соломы, перьев и всякого сора, носились в воздухе и днем, и ночью.

Я с большим удовольствием покидал свое временное помещение, чтобы на несколько дней переселиться в пески.

В комнате работать было нельзя. В ней было душно, пахло камфорой, мочалой, кожей. Несколько чемоданов, горы бумаг для гербария, банки с животными — все это до такой степени стесняло нас, что мы с нетерпением ждали минуты, когда все приготовления кончатся и можно будет вырваться на свежий воздух. Наконец-то, эта минута настала.

Еще с утра отправлены были два солдатика с киргизской кибиткой, провизией и необходимыми вещами. Около полудня к нам на двор въехали дроги, чтобы забрать чемодан и некоторые более мелкие вещи, а следом явился фельдфебель от г. Ч. с гривастым гнедым иноходчиком, предназначенным в мое  полное распоряжение. Наконец, скуластый киргиз Садык прикомандирован был к нам в качестве путеводителя.

На дроги взобрался зоолог с ружьями, банками, бутылками, и всякой мелочью; я уселся на гривача, и мы тронулись.

Впереди на серой худой лошади выступал важным ходом Садык, за ним дребезжали стеклянные принадлежности моего товарища, а по бокам бесновались на горячих конях несколько казаков, отправившихся с нами без всякой видимой цели, а так, “про всякий случай”.

Сзади всех ехали я и фельдфебель. Он был мне уже знаком по прошлому году, и представлялся человеком довольно интересным. Правда, физиономия ничего особенного не выражала и походила на дюжинные лица всех наших солдат вообще, — выправка и дисциплина точно просвечивали у него даже в чертах лица и, казалось, что нос, рот, брови, глаза и проч. размещены так, как это следует по военному уставу. Интерес фельдфебеля заключался в его необыкновенной смекалке, любознательности и памяти. О чем бы вы с ним ни заговорили, — он будет слушать с большим вниманием, постарается понять все сказанное по-своему и уже никогда не забудет. Проживши десятки лет в степи, дослуживая “срок” и будучи окружен по большей части молодыми и неопытными солдатами, присылаемыми из России, фельдфебель выработал себе известный такт. Его все уважали и считали за непогрешимого. Вероятно, желание не уронить себя в глазах обчества и стремление казаться умным заставляло его говорить необыкновенным языком: употреблялись такие фигурные выражения и такие слова, что просто иногда только руками разведешь. Пораженный этою особенностью, я не мог не записывать его целые фразы. Ко всему этому, желая быть наиболее галантным, фельдфебель извинялся при всяком удобном и неудобном случае.


Так вот в каком составе тронулись мы из Иргиза, проехали большое поле, заваленное навозом, и, спустившись с крутого холма, выбрались на дорогу.

Бесконечная плоскость раскинулась направо. Ни одного возвышения, ни единого деревца не виднелось на всем пространстве, на сколько хватал глаз. Налево, далеко на горизонте, стояла какая-то темно-серая длинная гора; она круто спускалась в степь и имела вид высокого берега, прежде бывшего бассейна. Прямо, не много в стороне от дороги, белелась мазарка (киргизская могила).

Поехали шибче. Иноходчик раскачивался и грыз нетерпеливо удила. Белый конь фельдфебеля, истый киргиз, горячился и фыркал, обдавая меня брызгами пены. Подымая столб пыли, гремели дроги; зоолог держал, как знамя, длинную палку с сачком для ловли насекомых и оберегал свои банки.

— Извините, — прервал молчание фельдфебель. — Вам угодно будет долго прожительствовать в песках?

— С недельку должно быть придется, — отвечал я.

— Это я собственно потому спросил, чтобы насчет провизии сумления не иметь.

Порыв ветра, налетевший невзначай, обдал нас горячим песком.

— Фу, прости Господи! — отплюнул фельдфебель. — Еакия частицы землистые — как огнем жгут. А все от движения атмосферного ветра. Бывают здесь такие бураны, извините, что дома заносят. Года два тому назад у нас, поблизости от Иргиза, воинская команда на топливо произрастания всякие вырубала (как, например, кок-пек, чагыр и другие) так, поверите ли, пески совсем к городу придвинулись, крайние две избушки покрыли, и обитателям много конфузу сделали, — должны были свое хозяйство бросить и искательство новых мест предпринять. Теперь, как запретили опустошение окрестностей производить, — и пески улеглись. Вы, извините, должны это сочувствие понять, потому произрастания землистые частицы сдерживают и никакого хода им не дают.

Затем, рассказчик пустился излагать мне свои понятия о самых разнообразных материях. Целых два часа слушал я фразы одна другой цветистее и иногда, по правде сказать, совершенно не понятные.


— Что это вы, извините, записываете в книжку? — допытывался он.

— Кое-какие заметки.

Фельфебель удивленно оглянулся. Кругом была все та же гладь бесконечная и однообразная. Вероятно, он сильно недоумевал, не замечая ничего особенного, тем не менее скорчил самую серьёзную физиономию.

— Да-с. Оно, конечно... Нам оно темно, а у вас видно несамостоятельное самоутверждение: другой не заметит, а вы видите.

Эта фраза ему, по-видимому, очень понравилась. На ней он и остановился.

Между тем, Садык свернул в сторону по направлению к мазарке. Свежий след тяжелой повозки виднелся на рыхлой поверхности земли; он шел, начиная от битой дороги, по которой мы ехали и, извиваясь между жалкими кустами ивняка, терялся где-то вдали.

— Это наши солдатики с кибиткой проехали, — заметил фельдфебель. 

Песок становился все глубже и глубже, попадались уже и небольшие барханы (песчаные холмы). Легкие дроги с зоологом тяжело пробирались. Скоро, однако, перед нами появилась большая круглая площадь с крутыми зелеными берегами, — точно высохшее озеро выглянуло из-за куста. Дно было твердо как камень. Колеса звонко застучали и не оставляли за собою никакого следа; звук от лошадиных копыт раздавался сухой и отчетливый. У самого берега оканчивался песок. Здесь густо росли тальник, кизыл-друзген, зеленела невысокая травка. Жар свалил. Раскаленное серое и пыльное небо уже не так сильно пышет расслабляющим огнем. Ветер также начинает стихать. Крутая гора придвинулась к нам; кажется, будто до нее версты две, а на самом деле — считают верст восемь. Белая мазарка теперь совсем хорошо видна. Она состоит из невысокого здания с круглым куполом и четырьмя башнями по углам; можно даже различить низенькую узкую дверь, ведущую в усыпальницу.

Наши дроги распряглись. Фельдфебель с казаками исправляют порванную сбрую, поднимается необходимый при этом спор и суматоха.

Я уехал вперед, следуя тому направлению, по которому виднелся Садык и скоро догнал его. Еле заметная тропинка пересекала наш путь и уходила в камыши.


— Куда ведет эта дорога? — спросил я.

— На зимовка. Сичас зимовка увидишь, — отвечал проводник. И действительно, мы поехали по тропинке, очутились в густом, высоком камыше и выбрались, наконец, снова на чистое песчаное поле. Небольшая группа низких глиняных строений с плоскими крышами и почерневшими трубами ёжилась в сторонке. Здания стояли без окон и без дверей; в них свободно гулял ветер.

— Чья же эта зимовка?

— Другая жена Так-Самбая зимой живет... А вот верста проедим, опять другая жена будет, бульно хуроша жена... тоже Так-Самбаева...

— Много у него жен?

— Два жена.

Проехавши версту мы встретили еще такую же зимовку. — А вот здесь... вон видишь высокий бархан? — указал Садык нагайкой, здесь Джар-Вулак начинается.

Добрались и до бархана. В самом деле, с этого места начиналась полоса бугристых песков. Холмы подымались один выше другого, образовали лощины, долины, ущелья... Бесконечными рядами растянулись они по всему горизонту, рассыпались громадными  неподвижными буграми по всей плоскости. Пески сразу оканчивались на глинистой площади, уходившей налево к той горе, которую мы видели еще из Иргиза и которая имела теперь форму шатра. Верстах в двух от нас рельефно выделялась, все на той же площади, белая мазарка. Как раз на границе песков начиналась и растительность. Тальник, камыш, джидда, густо засели здесь и расползались между барханами. Таким образом, резко и наглядно выразилась разница между песками и голой, бесплодной, глинистой степью.

Я не долго отыскивал удобное место для стоянки, так как, проехав еще несколько шагов, наткнулся на прозрачный ручей, пробиравшийся из-под громадного песчаного бархана. Здесь и растительность была в полном блеске. От джидды, покрытой мелкими желтоватыми цветками, так и тянуло ароматом.

Я слез с лошади и приказал Садыку отыскать солдатиков с кибиткой. Они должны были быть где-нибудь не далеко, так как зимовка избрана была сборным пунктом для всего нашего каравана.


— А ты здесь один оставался? — спросил меня киргиз, поворачивая лошадь.

— Один.

— И не боялся?

— И не боюсь. А что?

— Недавно около мазарка один киргиз зарезали, — добавил он, — внушительно провел пальцем по горлу и ускакал.

Мне однако не долго пришлось ожидать. Почти в одно и то же время, слева послышались понукания солдатиков, помогавших тащить повозку с кибиткой, а справа — показались зоолог, фельдфебель и казаки.

Скоро закипела у нас необыкновенная деятельность. Быстро и ловко был расставлен решетчатый остов походного жилища, натянули на него войлок, разместили вещи, даже постели постлали.

Несколько поодаль затрещал костер. Белый едкий дым сначала кидался из стороны в сторону, но потом густым столбом поднялся вверх.

Лошади живописной группой стояли тут же. Пестрая собака Валетка, принадлежащая иргизскому батальону вообще и никому в частности, серьезно поглядывала на все это движение, сидя на пригорке.

Вечерело. Ветер окончательно стих. Солнце заходило. Последние его лучи ярко освещали гору и мазарку, а мы находились уже в голубой тени, падающей от бархана.

За хлопотами по устройству своего жилища, мы и не видели, как совсем стемнело. 

На разостланной кошме под открытым небом принялись пить чай.

Этот чудный воздух, эта оригинальная обстановка, располагали к дремотной лени, и, лежа навзничь, глядя в бездонную синеву, вдыхая аромат цветущей джидды, хотелось бы не двигаться, не говорить...

К довершению прелести вечера, на востоке кровавым заревом вспыхнула полоска; она светлела все больше и больше, и медленно и величественно всплыла громадная луна.

Долго не мог я успокоиться. Уже давно храпели мои спутники, давно погас костер, — a мне все не хотелось забираться в кибитку.

___________________________

Чуть только забрезжил рассвет, мы были уже все на ногах.

В этих местах работать можно только рано утром или же после захода солнца, — иначе, быстро возрастающая жара делает всякое занятие в высшей степени затруднительным, особенно для людей, непривыкших к тамошнему климату. Можно еще, пожалуй, читать и писать, сидя или лежа на одном месте в кибитке, но экскурсировать и двигаться под палящими лучами солнца составляет страшнейшую пытку.


В силу подобных соображений, мы сидели уже на лошадях, когда блеснул первый луч солнца.

Зоолог с казаками направился в одну сторону, а я с фельдфебелем поехал прямо к мазарке, чтобы между прочим осмотреть и ее.

Бойко бежал мой иноходчик на встречу утреннему свежему ветерку. Множество мелких ястребов сновали в небе.

Но вот и усыпальница. Она построена по типу, который мы видели в Кара-Кумах. Четырехугольное здание с большим куполом и с круглыми столбами по углам (издали похожими на башни) возвышается на довольно низком фундаменте. На самой вершине крыши, на деревянном шесте, сидел деревянный же грубо сделанный ястреб с большими черными глазами. От колонн, тщательно закругленных, имеющих форму бутылок и расположенных по углам здания, шла глиняная зубчатая стена. Входная дверь, с заостренным на верху сводом, находилась в фронтоне, который украшался разными лепными узорами. Все стены и крыша снаружи обмазаны были глиной. Нигде невидно ни одной трещины, ни одного обвалившегося камня. — могила стоит совершенно новая.

Привязавши лошадей, мы вошли.

Внутренность усыпальницы, с одной могилой в виде продолговатого глиняного саркофага, также носила на себе отпечаток новизны. На гладких выбеленных стенах красовались рисунки, указывающие на занятия покойного. Вот голубой краской изображен сайгак; к нему ползком подбирается охотник; одной рукой он целит из ружья, положенного на изогнутых сошках, а в другой — держит длинную веревку, конец которой привязан к сбруе коня. Несколько повыше видим какое-то бегущее животное (вероятно лисицу) на хребте его сидит птица (должно быть, сокол); к одной ноге птицы прикреплена короткая веревка с петлей. Наконец, на помощь соколу бежит собака, напоминающая по фигуре борзую.

В третьем параллельном ряду находим, между прочим, две сцены: одна — за зайцем гонится охотничий пес с веревкой на шее, другая — свирепый голубой тигр с зигзаговидными поперечными полосами на теле, выпущенными острыми когтями и разинутой пастью кидается на охотника, который смело целит в него из пистолета и держит в другой руке, про всякий случай, широкий топор.


Наконец, четвертый ряд (все на той же стене) изображает рыболова: босой, в уродливой шапке, человек бьет трезубцем громадную рыбу; другая, такая же — привязана к поясу, на котором висит еще какой-то острый прямой инструмент или оружие. Рыболов этот приехал к реке верхом на оседланной корове, которую и держит за повод.

Таковы рисунки, выведенные густой синей краской. На остальных стенах замечаются почти те же сцены с небольшими вариациями.

Довольно широкий карниз, отделяющий верхушку стен от купола собственно, занят был множеством ястребиных гнезд; в них пищали уродливые птенцы, покрытые желтым пухом.

Несколько раз, пока мы осматривали мазарку, в нее влетали старые ястреба и, встретив неожиданных посетителей, с испугом кидались назад. Когда же нам пришлось покинуть усыпальницу, над куполом с криком вертелась целая туча птиц, оплакивающих, вероятно, юных птенцов. За то, не успели мы отъехать нескольких шагов, как все пернатое население с быстротой молнии бросилось в дверь, узнать об участи своего потомства.

— Родительские претензии, извините, имеют! — заметил по этому поводу фельдфебель. — Все-таки птица Божья... стремление к своему семени показывает.

Осмотревши местность на несколько верст кругом, часов в восемь утра, когда становилось уже жарко, мы вернулись к кибитке. Зоолог был уже там и суетился около богатого материала; здесь лежали и убитые птицы, и масса насекомых в спирту, и несколько живых молодых ястребов. В суконном чулке покоилась черная небольшая змея (Eryx) из неядовитых. Когда мы брали ее в руки, и она с шипением поворачивала  свою голову в разные стороны — казаки и Садык приходили в неописанный ужас, ожидая, что наши проделки окончатся очень плачевно. Только фельдфебель не удивлялся; он решил, что мы “слово” такое знаем, которое делает нас неуязвимыми.

В просторной банке возилось несколько больших ящериц (Phrynocephalus). Они серовато-коричневато цвета с громадной головой и зубчатыми отростками кожи, расположенными по бокам пасти на подобие бакенбард. Когда животное раздражено, эти отростки принимают всевозможные оттенки: розовый, малиновый, лиловый, синий и т. д.


Невзрачная физиономия ящериц и изменчивость в цвете их бакенбард, конечно, служили темой разнообразных толков для наших спутников. Всезнающий фельдфебель категорично заявил, что животное огонь заливает и в пламени не горит; понятно, что этому все верили.

Одним словом, наша кибитка превратилась в музей. Даже тогда, когда жара сделалась нестерпимою, мы, укрывшись в нашем убежище, могли наблюдать в открытую дверь кое-что весьма интересное.

Вот, например, в небольшом углублении песка возится черный большой жук. Он с большим старанием хочет вытащить со дна ямки кусочек конского навоза и для этого упирается головой и передними ногами в песок, а задними, более длинными лапками, уцепившись за свою ношу, пятится по наклонной плоскости. Малейшее неудачное движение — и навоз срывается вниз; жук спешит за ним, снова схватывает, снова тащит и часто снова теряет. Глядя, какого труда стоит бедному труженику извлечь небольшой кусок из следа лошадиного копыта, невольно вспоминаешь легенду о Сизифе. Натуралисты на этом основании действительно обозначили жука именем упомянутого мифологического существа. Навоз, катаемый в продолжение нескольких часов, принимает совершенно правильную шарообразную форму; в центр его насекомое кладет свои яйца. Поэтому многим жук известен под названием — жука-аптекаря.

Интересно, кроме того, следить с каким остервенением и силой дерутся два аптекаря, из-за обладания навозным кусочком; каждому хочется иметь его, один свирепо бьет другого, или же, сцепившись, оба противника катаются по песку. Удары сражающихся на столько сильны, что можно ясно отличать щелкание и треск лапок, скользящих по твердым покровам тела.

А там, из-под куска брошенной газетной бумаги осторожно выползла большая ящерица с бакенбардами. Она зорко оглядывается и едва заметна на песке, благодаря своему цвету. Мимо ее головы медленно пролетает какое-то большое насекомое, вроде зеленой мухи. Широкая пасть ящерицы мгновенно раскрывается, из ее глубины с быстротой молнии вылетает длинный липкий язык, обхватывает муху и — пойманная добыча исчезает. Тоже проделывается в другой, в третий раз, пока животное не насытится и не побежит дальше.


Поймать эту большую ящерицу довольно трудно, так как она очень быстро бегает; но стоит только не упускать ее из вида и заметить, где она остановится, — животное, стараясь укрыться и утомленное долгим преследованием, быстро-быстро отгребает песок лапками вправо и влево, и погружается в него, как в воду, тут уже, конечно, легко взять ее руками.

Мы пробовали приручить ящериц, но без успеха; посаженные же по несколько вместе, они постоянно ссорятся, дерутся и часто приходилось видеть, как одна, вцепившись в горло другой, до тех пор не разжимала пасти, пока в более слабом противнике не оставалось ни одной искры жизни.

Между кусками саксаула, сухими листьями ивняка, бумагами, веревочками и всяким сором, быстро бегали крупные белые муравьи-термиты. Они часто останавливались, с необыкновенным проворством отбрасывали передними ножками песчинки и производили, таким образом, миниатюрные беспрерывные песчаные фонтанчики. При малейшем шорохе — насекомые исчезали.

Одним словом, куда ни посмотри — везде найдешь много занимательного.

Вечером, вооружившись ружьями, мы пошли гулять по долинам между барханами. Густые рощи джидды, целые леса ивняка, камыша — все это зеленело и резко выделялось на желтом фоне бесплодных песков. Не верилось, что такая богатая растительность приютилась на такой неприветливой почве. Чувствовалась сырость; по всему видно было, что под поверхностью земли недалеко находится вода; даже хвощи, растущие у нас на низменных болотистых местах, весело покачивались, окруженные тенистыми кустами гребенщика.

Особенно красивы были кизыл-джузгены. Они, по-своему обыкновенно, занимали острые, наиболее сыпучие верхушки песчаных холмов. Раскинув во все стороны тонкие и крепкие трехсаженные корни и коленчатые стебли без листьев, — они все окутывались розовыми гирляндами плодов, которые, у людей не посвященных, слывут за цветы. Громадные, шарообразные кусты этих оригинальных растений, и без того красные, казались теперь огненными при вечернем освещении.


Долго ходили мы и присматривались к окружающей своеобразной природе. Вдруг из-под куста вылетел заяц и, прежде чем кто-нибудь успел навести ружье, исчез из вида. Только Валетка с громким лаем кинулся за ним.

— Дезертир! — закричал фельдфебель и улыбнулся.

Между тем, время быстро летело. Надо было подумывать и об отъезде в Иргиз, чтобы оттуда в свою очередь двинуться в дальнейший путь.

Последний день нашего пребывания в песках стоял такой же удушливый, как и первые. Приводя в порядок наши коллекции записывая, рисуя, мы и не заметили, как уже перевалило за полдень и фельдфебель явился в кибитку с дымящимся котелком.

— Стол накрыт, пожалуйте! — официально заявил он, хотя стола никакого, конечно, не имелось, а салфетка, разостланная на ковре, заменяла эту излишнюю мебель.

Мы весело беседовали, пили кумыс, толковали с Садыком. Какой-то отдаленный гул по временам был явственно слышен.

— Что это такое? — спросил я у фельдфебеля.

— Чего-с?

— Слышите — гул?

— Нет-с, никакого гула не имеется; это у вас в ушках звенит.

— Какое “в ушках”! Я уже несколько раз слышал. Не гром ли это?

— Помилуйте-с. У нас, извините, ни грома, ни дождя не бывает-с. Это совсем даже можно сказать редкость большая, когда в это время и вдруг дождь.

Я замолчал.

Зоолог показывал нам, между прочим, как пойманная черная змейка лакомилась мышью. Пущенная мышь долго бегала по коробке и змея, казалось, не обращала на нее никакого внимания. Потом, вдруг кинулась на свою жертву, обвила узким гибким телом, как лентой, и сжала так сильно, что бедное животное околело через несколько минут. Змея, между тем, долго не распускала своих предательских петель и лежала в углу коробки. Казаки, Садык и фельдфебель смотрели на все это разиня рот. — Из каких же, извините, будет эта тварь? — задал вопрос фельдфебель, обращаясь к зоологу. — То есть, как она называется?

— Да-с. Значит, как будто на удава похожа? — Да. Она очень напоминает по некоторым привычкам. — Чудно-с. Такое стремление к несостоятельности, что даже уму непостижимо.


Между тем, гул продолжался и как будто становился слышен более явственно.

Все переглянулись с изумлением и вышли из кибитки. Дело объяснилось очень просто.

Вся правая сторона неба темно-синей почти черной тучей. Ее очертания быстро менялись, она точно росла с поразительной быстротой; вправо и влево отходили крылья, охватывали горизонта и мчались на нас.

— Ну что? — спросил я у фельдфебеля.

— Удивительно-с. Я живу здесь сколько годов и такую историю в другой или третий раз только вижу. Однако, ребята, смотрите, чтобы дождем чего не испортило! Ступайте-ка!

Казаки побежали к телеге, прикрыли вещи кошмой, понаведались к лошадям. Валетка забрался к нам в кибитку и усиленно дышал, высунув красный мокрый язык.

Между тем, туча приближалась. Яркое солнце внезапно скрылось; стало темно — точно сумерки наступили. Гром грохотал без перерыва; изредка слышались удары, напоминающие пушечные выстрелы.

На дальнем солончаке взвился белый столб соленой пыли, завертелся и пошел вдаль; за ним последовал второй, там — третий... Скоро и ближние барханы будто задымились; с легким звоном посыпались песчинки. Вдруг холодный ветер пахнул в лицо. Куски оберточной бумаги, солома, перья, понеслись на нас... Ослепительная молния разрезала тучу, мелькнула змейкой и вонзилась в дальнюю гору. Следом грянул гром. Удар был короткий, сухой и такой сильный, что мы едва устояли на ногах.

— Господи Иисусе Христе! — прошептал фельдфебель и набожно перекрестился.

Его примеру последовали и все остальные казаки.

— Пойдемте-ка в кибитку, — предложил я, — а то дождь пожалуй сейчас брызнет.

И действительно, не успели мы войти, как крупные капли щелкнули на песок. Потом последовал еще удар грома, и проливной дождь загудел по нашей войлочной крыше.

В пять минут вокруг лагеря было уже целое море воды. Быстрые ручьи с шумом понеслись с барханов, подхватывали листья, стебли, солому и с пеной исчезали вдали. Ветер с страшной силой ревел и давил на кибитку. Жиденький ее остов трещал и гнулся. Два казака и Садык держались за веревки, прикрепленные к потолку, иначе наше жилище было бы опрокинуто и унесено. К довершению всего, мы с ужасом заметили, что под кошму где-то пробралась вода и с журчанием ринулась на коллекции, подушки, одеяла... Куда деваться? Положить не на что, держать все в руках — невозможно. Пришлось многим поплатиться.


К счастью, буря продолжалась не больше часа. Ветер стал утихать, гром сделался глуше, дождь мало-помалу перестал. Мы отворили войлочную дверь.

Туча пошла на Иргиз. Синие, растрепанные полосы опускались там и сям из тяжелых еще облаков, освещаемых изнутри  голубоватым светом молнии. В воздухе чувствовался запах фосфора. Увлаженный песок испускал прохладу. Выглянуло солнце. Испарения поднялись со всех сторон; мокрая кошма на кибитке точно дымилась. Тепло и влага напомнили нам наши бани, даже как будто чувствовался банный запах.

Между тем, мы принялись просушивать мокрые вещи, казаки отправились за лошадьми, фельдфебель отдавал какие-то приказания и уверял, что все это очень удивительно.

За то какой чудный вечер наступил после бури; каким чистым воздухом дышала грудь!

Долго сидели мы у кипящего чайника и не могли насладиться волшебной лунной ночью. Было так светло, что являлась полнейшая возможность писать и читать.

На небе ни облачка. Несколько летучих мышей реяли в воздухе. Запоздалый ястребок хлопотливо пролетел по направлению к мазарке.

___________________________

Рано утром двинулись мы обратно в Иргиз. Поблагодарив любезного Ч. и исправника за их предупредительность и внимание к нам, распростились мы и с словоохотливым фельдфебелем.

Пользуясь светлыми ночами, когда не так жарко ехать, мы в тот же день покатили дальше на юг, дремотно покачиваясь под однообразный звон колокольчика.



<< предыдущая страница   следующая страница >>