zabika.ru 1 2 3 4

СМЫСЛ ДЕВСТВА.


Игумен Савва (Мажуко)

Запертый сад – сестра моя, невеста,

заключенный колодезь, запечатанный источник.

Песн 4:12

Хмурый осенний вечер. Брестский вокзал. В укромном уголке «весь в чемоданах» сидит молоденький монах и пугливо перебирает четки. Мимо гуляет мужичок со скучающим видом. Заметил монаха:

- Как дела, девственник?

Обычно, когда я это рассказываю, все смеются или, на худой конец, улыбаются. Смешно. Смех всегда рождается там, где есть тонкая и деликатная ситуация. Все, что связано с полом всегда деликатно, поэтому пока живы люди львиная доля юмора будет приходиться на «половые» анекдоты. Или по-другому: смех как механизм психической защиты – там, где человек слишком уязвим, т.е. в сфере пола, смех – последняя оборона, и это нужно принять как факт, нуждающийся в осмыслении.

Подвиг девства, - когда есть люди, умные и здоровые, берущие на себя крест блюсти себя в чистоте не какое-то время, а всю жизнь, и несущие этот труд вызывающе открыто – это деликатная ситуация. Когда есть молодые люди, вопреки моде и даже мнению взрослых соблюдающие себя в чистоте до брака, а в браке живущие вызывающе честно и чисто – это тоже деликатная ситуация, а значит имеющая риск быть осмеянной.

В наше время разговор о девстве, как это ни странно, – серьезный разговор о смешном, и с этим ничего не поделаешь: само слово «девство» для большинства из нас обитает исключительно в ироническом контексте. Юродивое слово. И это справедливо не только для светской лексики. Можем ли мы себе представить, чтобы патриарх обратился с посланием к девственникам? Понятно, что для нашего времени это совершенно невозможно – свои не поймут, чужие поглумятся. Но ведь в древней церкви такие послания были обычным делом, и почти у каждого святителя тех времен есть такие тексты. Просто само слово так обросло двусмысленностями, что не удивлюсь, если совсем скоро его будут стыдиться произносить в приличном обществе, если таковое еще останется. Болезнь профанации святого, заподазривания священного началась не сегодня, и еще в начале XX века Н.А. Бердяев с горечью писал, что «любовь так искажена, профанирована и опошлена в падшей человеческой жизни, что стало почти невозможным произносить слова любви, нужно найти новые слова»1.


Старые слова нельзя сдавать без боя, тем более, что интуитивно мы все, даже неверующие, понимаем, что девство это святыня и чудо красоты. Одно из песнопений в честь Божией Матери начинается словами «красоте девства Твоего удивляются ангелы». Девство это красота и именно красотой покоряют нас жития святых подвижников и подвижниц. Никакие книги2 и статьи о пользе девства и целомудрия не способны так заразить красотой девства, как правдивая история святой девы или сияющего чистотой аскета. Нас утешают эти истории, и может быть, то чувство «тишины неизглаголанной», которое переживаешь над страницами житий и есть опыт встречи с красотой девства. «Сам Христос, - пишет свт. Мефодий Патарский, - восхваляя твердо пребывающих в девстве, говорит: что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами (Песн 2:2), сравнивая дар девства с лилией по чистоте, благоуханию, приятности и красоте. Подлинно девство есть весенний цветок, нежно произрастающий на своих всегда белых листьях цвет нетления» (Пир VII 1)3. Лилии, нежность, весна, цветение – вот какими словами дышит святитель, когда говорит о девстве.

Но мы спрашиваем себя: возможно ли это, - чтобы здоровый молодой человек хранил себя в чистоте? Выпишем фамилии: Декарт, Паскаль, Спиноза, Юм, Кант, Ньютон, Лейбниц. Это не перечисление столпов философии нового времени, это имена людей, пребывавших в безбрачном состоянии и при этом не замеченных в извращениях. История запомнила их честными учеными, преданными своему делу, любящими философию так сильно, что эту любовь у них не получалось изводить на кого-то еще. Все эти люди выросли в христианской Европе, и то, что навык тратить силу любви на духовный труд был для них естественным навыком, в этом заслуга христианства. «Путем вековых образовательных упражнений, - утверждает К.Г. Юнг, - христианство добилось очень значительного ослабления животных инстинктов-влечений, свойственных эпохам варварства и античности, так что большое количество инстинктивной энергии (жизненных сил) высвободилось для построения цивилизации»4. Получается, наша цивилизация и культура являются плодом воспитания в целомудрии. Если это так, то цивилизация далась христианам слишком дорогой ценой, потому что лилия девства весьма капризна и требует особого ухода, и когда мы читаем в житиях о подвигах преподобных, страшно даже подумать, какой крови стоила им борьба за чистоту. «Устремляясь к духу, отцы-пустынники умерщвляли свою плоть, чтобы убежать от крайней огрубелости декаденствующей римской культуры, – продолжает К.Г. Юнг. - Аскетизм – есть форсированная сублимация, и он всегда имеет место там, где животные влечения настолько еще сильны, что их приходится исторгать насильственно»5. Вот древние подвижники и несли свой тяжкий крест подвига «среди строптивого и развращенного рода» (Флп 2:15). И конечно же, если говорить о пользе общественной, о роли в истории – это прекрасно и похвально – но – вот молодой человек, вступающий в жизнь, - как же будут жалеть его и близкие и дальние, как будут отговаривать, если узнают, что он решил пойти в монахи! Откуда этот испуг у вполне церковных людей? Почему девство пугает?

Призрак вод.

Благочестивые миланские тетушки и мамушки не пускали своих дочерей в церковь, если там проповедовал свт. Амвросий Медиоланский: он так говорил о девстве, что девушки оставляли женихов, - самые удачные партии, - забывали свет, роскошную жизнь и вступали в число девственниц. Однако современного читателя вряд ли тронут речи свт. Амвросия. Замечательный русский философ Б. П. Вышеславцев находил бездарным классический текст о девстве св. Мефодия Патарского «Пир десяти дев»6. В. В. Розанов называл послание свт. Климента Римского к девам «посланием к старым мухоморам»7. Конечно, можно сказать, что такие тексты еще надо научиться читать, но в юном возрасте, когда уже надо что-то решать с девством, просто нет еще надлежащего навыка чтения серьезной литературы, а уж когда навык появляется, бывает уже и хранить нечего – не все процессы обратимы! И вместе с тем для большинства наших современников не так очевидно, что девство вообще обладает какой-то ценностью. Не уродство ли это – сдерживать природный импульс, естественное, надо сказать, стремление к продолжению рода и к нормальной потребности в телесных радостях? Кто возьмет на себя власть отбирать природное право человека на радость тела? И если эта радость естественна, то противоестественно-то как раз хранение девства, оно – извращение, задержка развития, болезнь, зараза на теле человечества. Разве Христос завещал хранение девства? Не сказал ли апостол: «относительно девства я не имею повеления Господня» (1Кор 7:25)? И не есть ли вся эта проповедь воздержания, развернутая монашеским христианством, преступлением перед человечеством, и не в нем ли причина разного рода недугов семьи, несчастий – не от этой ли скованности, зажатости, страха перед телесным общением? – Вот как можно поставить вопрос, и так его в свое время ставил В. В. Розанов! Василий Васильевич мучался этой темой в начале XX века и чаял избавления от засилья монашеского «бессеменного» типа святости ради иного религиозного идеала – плодовитости, семейности, солнечной религии пола. Сейчас начало XXI века: народ раскрепостился, монастыри опустели, христианство не имеет прежнего влияния, и, тем не менее, – рождаемость падает, семьи разваливаются, - без целомудрия Европа вымирает быстрее.

Есть, правда, вариант примирения, предложенный известным немецким девственником И. Кантом: хранить целомудрие – полезно: «целомудренность (pudicitia) – самопринуждение, скрывающее страсть, - все же как иллюзия очень полезна, дабы сохранить между тем и другим полом известное расстояние, необходимое для того, чтобы не сделать один пол простым орудием наслаждения другого. – Вообще все, что называют благоприличием (decorum), именно таково, а именно есть не более как красивая видимость»8. Целомудрие, значит, добродетель общественная, и появилась она в определенный момент развития человечества как необходимое условие комфортного сосуществования людей. Но для читателя-христианина очевидно, что эта реплика запечатлела смену идеалов: мера, в которую рос человек, называлась святостью, т.е. органической, бытийной пронизанностью божественными энергиями; когда христиане равнялись на образ святого, добродетели были настоящими и живыми, протестантизм и рационализм поставили на место человека святого человека приличного. Но подойдут и спросят: неужели это плохо – быть приличным человеком? Нет, это нормальная и необходимая ступень нравственного развития человека, но мы призваны к большему, к лучшему, и разве мы можем назвать прп. Серафима или прп. Сергия приличными людьми? Христа мы можем назвать приличным человеком? Они святы, их лики источают свет, свет живого добра, а не его имитации. Можно сказать, что Кант это этический номиналист: для него целомудрие только имя, для христианских же писателей-аскетов был характерен этический реализм: целомудрие есть реальное приобщение к святости и подлинной чистоте. Ведь если целомудрие только имя, красивая видимость, иллюзия, не имеющая под собой ровным счетом ничего, то и хранение девства есть только вид кокетливой игры в добродетель – что ж и держаться за такой фантик? Тогда и отношение к целомудрию и к святости девства становится иным: «Женщины, священники и евреи обычно не напиваются9, по крайней мере тщательно избегают показываться в таком виде, так как в гражданском отношении они слабы и им необходима сдержанность (а для этого, безусловно, нужна трезвость). В самом деле, их внешнее достоинство покоится только на вере других в их целомудрие, набожность и обособленные законы»10.


Кант, правда, уточняет, что «для нас должна быть дорога даже видимость добра в другом человеке, ибо из этой игры притворства, быть может незаслуженно снискивающей уважение, в конце концов может получиться нечто серьезное»11. Только ведь иллюзии не греют, да и сам кенигсбергский старец говорил, что 100 талеров в моем воображении еще не есть 100 талеров в моем кармане, потому-то образ целомудренного человека, рожденный договорной моралью, благополучно развалился под ударами психоанализа. «То, что блестело в XIX веке, - писал Юнг, - конечно, не всегда было золотом, это касается в равной мере и религии. Фрейд был великим разрушителем, но наступление нового века предоставило столько возможностей для ломки, что для этого было недостаточно даже Ницше. Фрейду осталось еще недоломанное, чем он занялся основательно. Пробудив целительное недоверие, он тем самым косвенным образом подтолкнул к обострению чувства подлинных ценностей. Грезы о благородном человеке, владевшие головами публики с тех пор, как она перестала воспринимать догмат о первородном грехе, развеялись в определенной степени под воздействием идей Фрейда»12.

Итак, человек приличный рассыпался, и те, кто видел в нем предел человеческой святости, бросились клеить разбитый идол и ругать разрушителя. А может быть, все это попущено Промыслом, чтобы люди стали искать подлинного добра и «призрак вод обратился в озеро» (Ис 35:7)? Что же мы должны такого важного узнать о девстве? Прежде всего, то, что ценить его придумали не христиане.

Пустой мир.

Дохристианский мир четко различал девство естественное и девство мистическое. Первое нам очень понятно: девушка должна хранить себя до брака. Но – почему? Историки чаще всего дают объяснение в ключе правовых и имущественных отношений. Хозяин, т.е. муж должен быть уверен, что первенец, которому перейдет все, будет его сыном. Поэтому невеста должна быть девственницей по определению. Само наше древнее слово «невеста», которое часто расшифровывают как «незнаемая», «непознанная», нам подсказка. Поэтому в древности за невесту вносился выкуп, и покупалось именно девство, за него шел торг. В одной из своих свадебных песен Катулл передает слова родителей, укоряющих свою дочь-невесту:


Девственность вся ли твоя? В ней есть и

родителей доля:

Третья часть от отца, и также у матери

третья,

Третья лишь часть у тебя! Так против

двоих не упорствуй,

Коль над тобою права с приданым отдали зятю. (Катулл 62, 60-65).

На девственность заявляются права, как на недвижимость, и есть соблазн считать, что к этому юридическому моменту все и сводилось. Но девственность это еще и красиво, а в древности красоту умели ценить не хуже нашего. У приснопамятного Катулла, которому никогда не ставили в вину излишнюю целомудренность стихов, тем не менее, есть такие строки:

Но лишь завянет цветок, подрезанный

тоненьким ногтем,

Юношам он уж не люб, и девушкам

боле не люб он.

Девушка так же: доколь не тронута,

все ее любят.

Но лишь невинности цвет оскверненное

тело утратит,

Юношей больше она не влечет, не мила

и подругам. (Катулл 62, 43-45).

Заметим два момента: поэт-язычник говорит о красоте девства как об очевидном факте, не объясняя как умный человек, почему девство считают прекрасным. Второе: тело, утратившее девство – осквернено, поругано, спрофанировано. То есть красота девства сакральна, священна. А это уже язык не правовой, а религиозный. Здесь естественное девство совпадает с девством мистическим, и мне кажется, что соблюдение девства до брака связано было не столько с требованиями права, сколько несло в себе глубинную интуицию девства как хранения силы любви, творческой силы, а значит силы мистической, которая была необходима для созидания семьи и рода, считалась исчерпаемой, а потому нуждалась в обереге.

Жрицы Весты были девственницами. Веста - древняя римская богиня домашнего очага, богиня земли, богиня-дева. Хранение семьи и благополучия римского государства поручалось девам. Весталки пользовались глубоким уважением у римлян, о чем свидетельствуют их необычные привилегии: куда бы ни шла весталка, ее всегда сопровождал ликтор, расчищавший ей путь, если она выступала свидетелем, с нее не требовали клятвы, если ей случайно встречался преступник, ведомый на казнь, ему оставлялась жизнь, весталки имели право быть погребенными в черте города. Внешне весталки походили на монахинь: их посвящали через постриг, они носили особое аскетическое одеяние. Однако святость весталки напрямую связывалась с ее непорочностью, и за нарушение обета девства жрицу могли живой закопать в землю13, потому что нарушение девства сулило несчастья римской республике. Тело весталки почиталось священным, и хотя жрицам позволялось после 30-летнего служения вступать в брак, мало кто из них, как писал Плутарх, пользовался этим правом, «да и те, которые сделали это, не принесли себе никакой пользы, большинство же провело остаток своих дней в раскаянии и унынии, причем навели на других такой религиозный ужас, что они предпочли до старости, до самой смерти девство супружеству»14. Природа Весты – огонь, она, бестелесная богиня-дева, требовала служительниц, подобных себе. Но разве случайно, что семью хранила девственность? В Греции Весте соответствовала Гестия, покровительница домашнего очага. Религия инков знала алькас – «девственниц солнца», хранительниц солнечного огня – они жили в особом храме, и только им позволялось шить одежду для императора и готовить для него пищу.


Подобную связь девства и брака демонстрирует и культ Артемиды. С одной стороны она покровительница в родах, охранительница брака, с другой – богиня-дева и защитница целомудрия. Девушки перед свадьбой жертвовали ей локон в честь Ипполита, пострадавшего за свое целомудрие15. Герой Еврипида Ипполит, хранящий девство ради Артемиды, приносит ей венок с девственного заповедного луга, которого не касался серп, на котором не пасли коз16. Ипполит живет, как монах: он не ест «ничто дышавшее», изучает пророческие книги, участвует в мистериях17. Религия Митры тоже знала своеобразное монашество, причем и женское, и мужское.

Есть еще и другой аспект: девство как условие приобщения к мудрости и знанию. Девственницей (παρθένος) была весьма почитаемая в Греции совоокая Афина, богиня мудрости, покровительница творчества и дарительница красоты. В храме Афины было помещение, где прялась одежда для ее статуи – эту работу доверяли только девицам. Знаменитая кумская пророчица Сивилла была девственницей18. В древней Индии как только юноша вступал в возраст ученика и отдавался на воспитание брахману, он непременно должен был давать обет целомудрие, потому что считалось, что человек утративший девство уже теряет способность вынашивать знание и созревать духовно19. Обучение тут же прекращалось, как только узнавали о нарушении обета целомудрия. Воздержанию от общения с женами ради сохранения мудрости учили Пифагор и Эмпедокл20.

В любом случае, девственное всегда считалось лучшим, потому религии, знавшие человеческие жертвоприношения


следующая страница >>