zabika.ru 1 2 3 4
отдавали предпочтение нетронутым молодым людям: майя приносили в жертву красивых девственниц для умилостивления богов дождя; инки в конце года закапывали живьем в землю около 500 девственных юношей и девушек.


История религии знает множество примеров просто магии девства. У германцев были девы-прорицательницы, ухаживавшие за родниками и прорицавшие по воде; героиня эпоса Нибелунгов Брюнхильда обладала неистовой силой, которая напрямую связывалась с ее девственностью: она теряет эту силу с утратой девства21. В Белоруссии в период бездождия именно девица шла к колодцу с кувшином, бросала его туда и шептала заклинания. Для многих традиций, например для Древнего Египта, было характерно отношение к детям как к пророкам: дети чисты и непорочны, они ближе к небу и четче слышат его волю. Надо сказать, что магическое восприятие девства – самая живучая из приведенных интуиций. Коварный злодей или вампир ничего не могут сделать девственнице и ждут, затаясь, смены ее статуса – это один из мотивов американских фильмов ужасов. Безбрачные рыцари-джидаи в «Звездных войнах» тоже пример современной магии девства. Любопытно, что все подлинно космические беды в этом фильме начинаются, когда главный персонаж рыцарь-джидай Энекин Скайуокер нарушает обет целомудрия.

Здесь следует остановиться и сделать две оговорки. Первое. После всего вышеперечисленного есть соблазн думать, что христианство собственно ничего оригинального и не предложило, а просто заимствовало уже известную форму религиозной жизни, которую нарекли монашеством. В век постмодерна естественно говорить о бесконечном цитировании и смерти автора, да и читателя вместе с ним, но тут, мне кажется, все проще. Кант показал нам, что наш рассудок работает только в пределах 12 категорий, и даже гении не могут вырваться за пределы этой познавательной сетки, которую мы как бы набрасываем на мир в акте познания, и вынуждены творить в ее границах, хотя бы потому чтобы быть понятыми. И эти пределы разума не только не мешают оригинальности, но скорее помогают ее рождению. Религиозные архетипы так же универсальны. Любая более-менее развитая религиозная традиция непременно приходит к храмовому богослужению, ритуалу, институту священства, монашеству – все это универсальные формы, которые заполняются порой совершенно разным материалом. Наше христианское мироощущение подсказывает нам, что эта сетка религиозных архетипов есть следствие единой очень древней перворелигии Эдема, из которого все мы ведем свое происхождение, и христианин может и даже должен учиться вылущивать из самых диких верований и обрядов предчувствия подлинного откровения, в полноте раскрытые в христианстве.


Второе. Девство языческого мира это иное девство. В том мире царила магия и неосознаваемые предчувствия истины о человеке. Языческий мир утопал в разврате, и к девству относились скорее магически. Те же весталки, по свидетельству многих античных историков позволяли себе участвовать в самых отвратительных увеселениях – главное, чтобы сохранялось телесное девство. Блж. Августин с омерзением пишет о galli – служителях Великой Матери, оскопивших себя в ее честь (О граде Божием VII 24-25)22, и это отвращение разделяют с ним и языческие авторы23. О великом Вергилии Светоний писал: «Умеренный в пище и вине, он питал любовь к мальчикам… В остальном он был всю жизнь так чист и мыслью и речью, что в Неаполе его обычно называли Парфением (девственником)»24. Сравнивая языческую девственность с христианским идеалом, следует отметить, что связывает эти явления только одинаковое имя.

Упомянув Вергилия, нельзя не подчеркнуть тот факт, что незадолго до рождества Христова слово «девство» стали применять относительно мужчин. Ведь девство – это исключительно женское свойство и добродетель, и вот Вергилия называют девственником, в романе Ахилла Татия (II век) «Левкиппа и Клитофонт» главный герой неоднократно называет себя девственником, доказывая свою верность любимой (V 20; VI 16; VIII 5), постоянно делая оговорку: «я сохранил до сих пор свою девственность, если такое понятие уместно в отношении мужчины»25. Все это было необычно, потому что четыре классические добродетели античного мира – благоразумие, справедливость, мужество и умеренность – были добродетелями исключительно мужскими, по крайней мере, три первые были для женщины недоступны, она как бы выпадала из этики, и ей оставалась только умеренность, которую часто отождествляли с целомудрием. И тут такой странный обмен добродетелями. А уже в среде христиан, считавших женщину таким же образом Божиим, как и мужчина, способной к стяжанию благодатных даров и обожению, девственники не стыдились носить нарицание женского происхождения.


Однако наш обзор будет неполным без обращения к ветхозаветной церкви. Здесь усматриваются и моменты универсальные, и специфические. Всякий раз, когда Бог «выходил навстречу к людям», или люди приступали к святыне, появлялось требование «не прикасайтесь к женам» (Исх 19:15; Лев 24:5-9; 1Цар 21:4). Близость к Богу требовала от человека особой святости, особого состояния. Это момент универсальный. Среди иудеев находились люди, которые соблюдали это состояние длительное время, а иногда и всю жизнь, и в 6 главе книги Левит описаны правила обета назорейства. Но это были все же временные обеты, что объясняется особой ценностью для всякого еврея семьи и рода. Иудеи ждали рождения мессии, им мог оказаться любой новорожденный мальчик, и любая девочка могла стать его матерью. Семь смертных грехов для иудея начинаются так: человек, у которого нет жены или есть жена, но нет детей. Такие – убивают свой народ, и нарушаю первую мицву – «плодитесь и размножайтесь». Поэтому каждый иудей по достижении 18 лет обязан был вступить в брак. Блаженный Иероним очень точно объясняет такую расстановку ценностных приоритетов: «Тогда мир был пуст и, за исключением прообразов, все благословение заключалось в детях»26. И хотя блж. Иероним указывает на изредка появлявшиеся в Ветхом завете фигуры девственников (Илия, Елисей, Иеремия, Даниил), все же укоренение и осмысление этого состояния стало возможным только после явления Перводевственника Христа.

Девственный Логос.

Свт. Иоанн Златоуст свою «Книгу о девстве» начинает словами «красоту девства иудеи презирают, и это нисколько не удивительно, если они не почтили Самого Христа, родившегося от Девы»27. Однако, справедливости ради надо сказать, что в философский и богословский обиход слово «девство» ввел именно иудей – платоник Филон Александрийский (I век). Продолжая философию эроса Платона, и пытаясь совместить ее с библейским откровением, Филон учил о небесном эросе как источнике всякой добродетели. Эрос есть стремление и любовь к добродетели; эрос познания как дар Божий есть сила, побуждающая к познанию. «Общение между Богом и человеком на высших ступенях обозначается Филоном именем девственной харизмы, дара (τήν παρθένον χάριτα), - пишет И.И. Адамов, - здесь имеется в виду ступень самого тесного общения с Богом, когда между Богом и душой не остается ничего среднего»28. Внимательный и благодарный читатель Филона свт. Амвросий Медиоланский говорил уже о Девственном Логосе (παρθενικός λόγος), которого отождествлял с лицом Спасителя. «Душа наслаждается радостью и веселием, когда имеет παρθενικός λόγος [девственный Логос], потому что за нее пострадал и был распят Христос, который и есть παρθενικός λόγος [девственный Логос]. Обладание этим Логосом также, очевидно, имеет место на высших ступенях, потому что оно характеризуется радостью, а лишение Логоса сопровождается печалью и покаянием: душа, в которой по причине ее невоздержания умерло слово Божие, или παρθενικός λόγος, впадает в жалость»29.

Это даже выглядит как-то необычно – «девственный логос» - «логос» - предельно духовный термин, очищенный от всякой примеси телесного и «девство» - термин, взятый из области физиологии, обозначающий, конечно же, особую чистоту и святость, но – святость тела, - само сочетание «святость тела» для античного философа было таким же оксюмороном, как «огненный снег». Плотин, помнится, вообще стыдился, что у него есть тело. Но – «Слово стало плотью» (Ин 1:14) – а значит, не просто освятило телесность, но и оправдало тело, показало, что святость есть нормальное и единственно естественное для тела состояние. Потому только в христианстве стало возможным говорить о подлинной святости человека, не нуждающегося для достижения обожения в избавлении от тела, и девство стало синонимом совершенства оправданного и обожженного человека. Поэтому, как писал свт. Мефодий Патарский, «первосвященнику, первопророку и первоангелу надлежало назваться и перводевственником. В древности человек еще не был совершенным и потому еще не был в состоянии вместить совершенство – девство. Он, сотворенный по образу Божию, еще имел нужду в том, чтобы быть по подобию [Божию]… Для того Он, будучи Богом, и благоволил облечься в человеческую плоть, чтобы и мы, взирая как бы на картине на Божественный образ жизни Его, могли подражать начертавшему ее» (Пир I 4)30. Тайна девства, только предчувствуемая в дохристианском мире, была явлена в Богочеловеке, когда Христос родился от Девы и избрал образ жизни девственника. Свт. Мефодий сравнивает Спасителя с Художником, начертавшим для людей образ девственной жизни. Полнота богообщения дарованная во Христе, та близость к Богу, которую мы в Нем получили, требует от человека особой, чрезвычайной святости, и если Господь, являясь Израилю на Синае через образы огня, дыма, землетрясения, т.е. опосредствованно, заповедовал людям воздерживаться от плотского общения, то какой же святости требует от нас дар быть единокровными и единотелесными Христу? Люди быстро привыкают ко всему и легко утрачивают способность удивляться, но, если задуматься над довольно простым и очевидным для всех фактом: в городе Полоцке почитаются мощи прп. Евфросинии – то есть святым считается – тело (!) мертвой (!) женщины (!). Для мира античности это безумие! Для иудеев – соблазн, а для нас призванных – «Божия сила и Божия премудрость» (ср. 1Кор 1:24).


Классическим текстом по теме девства является Мф 19:11-12: «не все вмещают слово сие, но кому дано. Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит». Здесь девственники названы скопцами не в буквальном смысле, а образно. Их скопчество имеет смысл только ради Царствия Небесного. Но Господь отмечает, что понести этот подвиг в состоянии лишь те, кому дано. «Но если это зависит от воли, - размышляет Златоуст, - то спросит кто-либо: для чего он вначале сказал: не вси вмещают, но имже дано есть? Для того, чтобы ты с одной стороны познал, как велик подвиг, с другой – не представлял его для себя необходимым. Дано тем, которые хотят»31. В 7 главе послания к Коринфянам ап. Павел также отмечает, что относительно девства он не имеет повеления Господня, но дает совет «как получивший от Господа милость быть Ему верным» (1Кор 7:25). Прежде всего, отметим, что девство это не повеление Божие, а совет – подвиг девства – путь не для всех. «Отчего же Апостол не имеет повеления Господнего о девстве? – вопрошает блж. Иероним, - оттого, что приносимое без принуждения заслуживает большую награду»32. Другой момент: девство есть милость быть верным Богу. Верность Богу в девстве означает полную отдачу Богу, и потому – девство выше брака: «незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботиться о мирском, как угодить мужу» (1Кор 7:34). Иными словами, девство есть особое харизматическое служение, особая миссия. И вот апостол Павел видит эту миссию в двойном свидетельстве девства: свидетельстве Креста и Воскресения, так что святых подвижников целомудрия называют преподобными – они уподобляются в своей чистоте Перводевственнику Христу, свидетельствуя своей жизнью и святостью реальность жизни будущего века еще в этой жизни.

Бог рисует белым.


Подвиг девства в свидетельстве Креста и Воскресения. Это звучит красиво, но – фраза-то довольно туманная. Во-первых, насколько правилен такой союз слов – «подвиг девства» - ведь подвиг есть нечто активное, динамичное, энергийное, а девство есть состояние скорее пассивное, охранительное? К тому же, девство состояние, присущее человеку от рождения, его не надо искать, за него не надо бороться, оно – дано, надо только беречь, отсюда – не сводится лишь весь подвиг к выполнению функции сторожа, несении караула над своей невинностью?

Это распространенная ошибка – видеть в девстве и вообще в целомудренной жизни лишь аскезу, т.е. негативный пассивно-охранительный духовный труд или подавление страстных импульсов. Кроме того, принято считать, что такое подавление приводит к неврозам, и это действительно факт, от которого не отмахнуться. Однако если мы обратимся к текстам писателей-аскетов, то увидим, что подвиг девства сердцевиной своей имеет не простое воздержание и самоограничение, без которых он, конечно же, не возможен, но они лишь оформляют этот труд, делают его возможным. «Целомудрие, пишет прп. Иоанн Кассиан, - сохраняется не пособием строгости (воздержания), как вы думаете, а любовию к нему и удовольствием от собственной чистоты»33. Душа должна «всю силу любви от плотских предметов обратить к созерцанию умственной и невещественной красоты»34, - говорит свт. Григорий. «Совершенная душа есть та, - учит прп. Максим Исповедник, - коея страстная сила вся совершенно устремлена к Богу»35.

Эта истина универсальна, иногда ее именуют принципом сублимации, т.е. переориентации силы любви, эроса к Источнику любви, красоты и святости. Еще Платон доказывал, что похоть обуздывается не только законами, т.е. ограничением и подавлением, но лучшими вожделениями (Государство IX 571 b)36, и весь его диалог «Пир» посвящен воспитанию эроса в любви к подлинно прекрасному ради реального приобщения к нему. И прозрения отцов это не просто заимствования у предшественников, а универсальная общечеловеческая интуиция, естественно присущая каждому человеку как носителю образа Божия. Мотивы воспитания эроса мы найдем и в индийской мистике, и в учении суфиев37. Отличие христианского мироощущения состоит в том, что мы знаем, что подлинно прекрасное, в любви к которому растет человек, есть не безликая, хотя и могущественная сила, как это было у Платона или индусов, а Бог Человеколюбец, «возлюбивший меня и предавший Себя за меня» (Гал 2:20). Принцип воспитания эроса просто и доступно сформулирован ап. Павлом: «поступайте по духу и вы не будите исполнять вожделений плоти» (Гал 5:16) – важно не только обуздывать и подавлять вожделения, но и жить, т.е. активно действовать и созидать себя в духе. Если нет труда по воспитанию эроса, а есть лишь подавление и ограничение, тогда действительно начинается болезнь, то самое состояние невроза, которого настойчиво ищут всеведущие и вездесущие психологи.


Подвижник-девственник это не просто пугливый сторож, но человек проживающий жизнь в ее подлинной полноте, «ибо дал нам Бог духа не боязни, но силы и любви и целомудрия» (2Тим 1:7). «Добродетель, – разъясняет Честертон, - не отсутствие порока и не бегство от нравственных опасностей; она жива и неповторима, как боль или сильный запах. Милость – не в том, чтобы не мстить или не наказывать, она конкретна и ярка, словно солнце; вы либо знаете ее, либо нет. Целомудрие – не воздержание от распутства; оно пламенеет, как Жанна д’Арк. Бог рисует разными красками, но рисунок Его особенно ярок (я бы сказал – особенно дерзок), когда Он рисует белым»38.

Таким образом, подвиг девства имеет две стороны – отрицательную и положительную – воздержание и воспитание силы любви – и подвиг непременно должен проходить по этим двум линиям, на пересечении которых, как на кресте подвижник несет свой труд. Путь девства есть путь самоумерщвления и распятия. «Необходимо вмешательство смерти, - пишет Х. Яннарас, - для того, «чтобы смертное поглощено было жизнью» (2Кор 5:4). Именно на эту смерть добровольно отваживаются монахи. Они отказываются от брака – естественного пути самоотречения и любви – и стремятся к ипостазированию эроса и плоти по образу Царства Божия. Их цель – обрести ипостасное бытие через послушание и аскезу, совершающиеся в отречении от природы. Тогда единственным источником существования и жизни становится любовный призыв, обращенный к человеку Богом»39.



<< предыдущая страница   следующая страница >>