zabika.ru 1 2 3 4
Узники любви.


Свт. Мефодий пишет, что девственников следует причислять к мученикам, потому что они переносят телесные тяготы «не какое-нибудь краткое время, но страдая во всю жизнь и не убоявшись подвизаться поистине олимпийским подвигом девства»40. В стихире святым мученикам (Октоих на стиховне в среду вечера, глас 5) поется: «Несытною любовию души41 Христа не отвергостеся, святии мученицы…». Девственники выбирают путь воздержания по причине ненасытимой жажды Бога, которая в обычном человеке лишь дремлет или проявляется в бессознательном стремлении ко всему прекрасному и доброму.

«Кто достигает любви, - пишет прп. Макарий Египетский, - тот делается уже узником и пленником благодати. А кто почти (παρά μικρόν) приблизится к мере любви, но не достигнет еще того, чтобы стать узником любви, тот находится еще под страхом, [ему угрожают] брань и падение; и если не упрочится он, то низлагает его сатана. Именно так иные введены были в заблуждение. Поскольку была в них благодать, они подумали, что достигли совершенства, и сказали: «Довольно с нас, более не имеем нужды». Господь бесконечен и непостижим, так что христиане не смеют сказать: «Мы постигли», - но смиряются день и ночь, взыскуя [Бога]»42. «Чей ум прилеплен к Богу любовью, - говорит прп. Максим Исповедник, - тот небрежет ни о чем видимом, ни о самом теле своем, как бы оно было ему чужое»43.

Писатели-аскеты искали тождественный опыт любви у героев священной истории. Свт. Григорий Нисский, очень пристально всматривавшийся в жизнь пророка Моисея, видит его как причастника того же пути: «Так Моисей бывшею у него устами ко устом беседою с Богом, как свидетельствует Писание, приведен в еще большее вожделение таковых лобзаний, и после Богоявления, как будто не видевший еще Бога, просит увидеть Желаемого. Так все прочие, в ком глубоко укоренена была Божественная любовь, никогда не останавливались в вожделении, все даруемое им свыше к наслаждению желаемым обращая в пищу и в поддержание сильнейшего вожделения»44.


Тот же свт. Григорий Нисский в своем трактате о девстве45 дает конспект учения о девстве, выделяя главные моменты этого сложного подвига: «Итак, вот путь, ведущий нас к обретению истинно прекрасного: все прочее, что влечет к себе расположение людей, что считается прекрасным, а потому удостаивается заботы и внимания, презирать, как низкое и кратковременное, и ни на что таковое не тратить своей желательной силы; но и не оставлять оной в праздности и неподвижности, заключив ее в самих себе46; а очистив от пристрастия к предметам низким, возводить туда, куда не досягает чувство; так чтобы ни красота неба, ни сияние светил, ни другое что из видимых красот не приводило нас в удивление: но чтобы созерцаемая во всех сих предметах красота руководила нас к желанию той красоты, которой славу поведают небеса, и ведение о которой возвещает твердь и все творение (Пс 18:2)»47.

Итак, святитель настаивает, что желательную силу, силу любить или эрос нельзя оставлять в праздности или просто подавлять, но нужно очистить и направить к единственно достойному объекту любви – к Богу, который и есть источник красоты, добра и любви, и Сам есть Любовь, Добро и Красота. И именно этой подлинной красотой Божией уязвляется подвижник и приобщается ей в меру самоочищения.

Итак, становится понятным смысл упражнения в девстве: подвижник, переживший опыт откровения Божественной красоты, берет на себя двойственный подвиг, во-первых, очищения, собирания и обуздания своего эроса, во-вторых, правильного направления его энергии к источнику Любви и Красоты – Богу – ради теснейшего единения с Ним.

Но не совсем ясно, при чем же тут девство? Почему телесная невинность имеет такую ценность среди подвижников, так что даже сам подвиг назван именем девства?

Гниющие лилии.

У свт. Григория Нисского есть такая необычная фраза: «мы находим полезным для более немощных, чтобы они прибегали к девству, как к безопасной какой крепости, и не вызывали против себя искушений, нисходя к обычаю сей жизни»48. Почему - девство – для немощных? Почему девство – безопасная крепость?


Это довольно тонкая тема. И богословы, и философы для уяснения этой проблемы пользовались языком образов: если силу любви, эрос уподобляли водному потоку, то опыт половых отношений, особенно первый опыт, сравнивали с руслом, которое пролагает поток. Очень сложно выровнять вектор течения, проложенный потоком по привычному руслу, или дать потоку другое направление. Прп. Ефрем Сирин, рассуждая о девстве, употребляет такой жуткий образ: «Аще навыкнет зверь плоть ясти, лютейший сотворится на старость»49. Как медведь, отведавший человеческого мяса, уже не может есть ничего другого, так и человек, утративший девство с первым половым опытом приобретает навык, который требует реализации эроса уже только привычным образом. Поэтому среди христиан так ценилось телесное девство, - сохранившему его легче дается труд воспитания эроса. Подвиг девства – труд по собиранию воды желания – а собирать воду непросто. «Если же кто, - пишет свт. Григорий, - все беспорядочно текущие потоки соединит, и разливавшуюся дотоле по многим местам воду заключит в одно русло, тот может собранную и сосредоточенную воду употребить с великою для жизни пользою и выгодою. Так, мне кажется, и ум человеческий, если постоянно растекается и рассеивается к тому, что нравится чувствам, не имеет нисколько достаточной силы к достижению истинного блага»50.

Иногда отцами используется и другой образ: принесение Богу самого лучшего, поэтому довольно часто мы можем встретить мотив девства как жертвоприношения – вспомним здесь про язычников, приносивших свои богам в жертву девственников. А вот рассуждения прп. Макария Египетского: «Ведь и патриарх Авраам священнику Божию, Мелхиседеку, принес в дар лучшее из добычи, и за это получил от него благословения (ср. Евр 7:1, 4 [Быт 14:18-20]. Что же сим гадательно [дает разуметь] Дух, возводя к высшему созерцанию? Не то ли, что всегда все мы должны прежде всего приносить Богу высшее и тук, первины всего состава нашего естества, то есть самый ум, самую совесть, самое расположение, самый правый помысел наш, самую силу любви нашей, начаток целого нашего человека, священную жертву сердца, лучшие и первые из правых помыслов, непрестанно упражняясь в памятовании о Боге, в размышлении и любви? Ибо таким образом мы сможем ежедневно иметь приращение и продвижение в божественной любви (έ̉ρωτα) при помощи божественной силы Христа»51.


Одним словом, нерастраченность человека, его нетронутость имеют большое значение для успеха в подвиге девства. Однако само по себе телесное девство приобретает ценность только при сообщении ему подлинно христианского смысла. Невинность еще не добродетель, а лишь удобное условие для ее осуществления. «С того времени, - пишет свт. Афанасий, - как ты начала воздерживаться для Бога, тело твое стало освященным и храмом Божиим»52. Воздержание тогда имеет ценность, когда присутствует верная мотивация: когда его предпринимают для Бога. Телесное девство не цель подвига, а средство его реализации.

Авторы-аскеты, уточняя смысл девственного подвига, использовали выражение «упражнение в девстве», подчеркивая тем самым, что подвиг девства есть напряженное внутренне делание, при отсутствии которого хранение самого телесного девства теряет свой подлинный смысл. «Ибо апостол, - пишет прп. Макарий Египетский, - ясно уча, какими должны быть души, удаляющиеся от плотского брака и мирских уз и желающие целиком упражняться (ε̉ξασκειν) в девстве, говорит: «Дева заботится о Господнем, чтобы быть святою не только телом, но и духом» (1Кор 7:34), - быть свободною от действительных и мысленных, то есть от явных и тайных прегрешений, повелевая душе как невесте Христовой, желающей сочетаться с чистым и нескверным Небесным Царем»53. Свт. Григорий Нисский высказывается немного жестче: «Упражнение в девстве пусть будет положено как бы некоторое основание для добродетельной жизни; и на сем основании пусть зиждутся все дела добродетели. Ибо хотя девство признается делом весьма почетным и богоугодным (оно и действительно таково, каковым почитается): но если и вся жизнь не будет согласоваться с сим благим делом, если будут осквернены нестроением прочие силы души, то оно будет не что иное, как серьга в носу свиньи, или жемчужина попираемая ногами свиней»54.

Таким образом, девство «не к одному только телу относится, но мысленно простирается и проникает во все, признаваемые правильными, действия души»55. Мы говорим о девстве тела и девстве души, но должны ясно осознавать, что для христианина центр тяжести добродетели целомудрия лежит в прежде всего в подвиге души. Блж. Августин, размышляя о печальном факте надругательства варваров над монахинями Рима, пишет, что насилие над телом не может нанести урон девству человека, не соизволяющего этому беззаконию: «Бог никогда не дозволил бы случиться этому с Его святыми, если бы святость, которую Он сообщил им и которую Он любит в них, могла погибать подобным образом» (О граде Божием I 28)56.


Об этих, казалось, понятных истинах подвижники непременно упоминают в своих текстах, потому что человек всегда отличался способностью искажать любую правильную идею, а потому, как говорил один из персонажей Диккенса, «порок есть добродетель, доведенная до крайности»57. Всегда были, есть и будут люди, которые способны довести и идею девства до абсурда, даже до изуверства. У англичан есть присловье: «гниющие лилии пахнут хуже сорняков». Если Господь попускал гнить манне – небесному хлебу, Он дал свободу гниения и лилии девства. Виды гниения разнообразны. Во-первых, уже упомянутое пренебрежение внутренним деланием: «если видимо соблюдаешь тело свое от растления и блуда, внутренно же прелюбодействуешь пред Богом и творишь блуд в помыслах своих, то не принесет тебе пользы девственное тело твое»58. Во-вторых, излишняя даже чрезмерная увлеченность внешним подвигом, когда девство из средства превращается в цель, когда забывается сам смысл упражнения в девстве, так что подвижник «не в состоянии свободно возноситься умом и созерцать горнее, будучи погружены в заботу о том, чтобы удручать и сокрушать свою плоть»59.

Но самая страшная гниль это гордыня и связанное с ней гнушение ближним. Свт. Афанасий предупреждает: «Если человек утруждается [в подвижничестве], но не имеет любви к ближнему, то напрасно и утруждается»60.

Возвращение монахов.

Одной из разновидностей гнушения ближним является осуждение брака. Такой взгляд на брак может появиться только у человека, который не понял самого главного: христианство вообще не знает и не принимает безбрачного состояния, потому что само девство есть духовный брак, самый настоящий, не метафорический. Свт. Григорий даже позволял себе говорить о брачном контракте с Богом: «Душа, прилепившаяся к Господу, чтобы быть с Ним единым духом, заключив как бы некоторый договор совместной жизни, - Его одного любить всем сердцем и душею, не будет уже прилепляться к блуду, чтобы не быть одним с ним телом»61.


Если реален Бог, а Он слишком реален, если реален человек, горящий к Нему любовью, если реален диалог любви Бога и человека, а подвижники свидетельствуют подлинность этого диалога и своей жизнью, и своим обликом, - значит перед нами – подлинный брак, идеальный брачный союз, потому что он – бескорыстный и вечный. А потому неправильно возводить наименование «монах» к прилагательному μόνος «одинокий» - это верно лингвистически, но не по сути. Лучше сказать так: «монах» значит «однолюб». Монахи не холосты и не одиноки, они в очень серьезном и ответственном брачном состоянии (хотя брак серьезен и ответственен по определению).

Но мы все прекрасно знаем, как устойчиво и живуче противопоставление монашества и семейной жизни. Почему так?

Почему миряне не любят монахов, это не так важно. Чаще всего это от непонимания или нежелания понимать, в любом случае тут мы найдем больше эмоций, чем мыслей. А вот претензии монахов иногда оформляются в четкую позицию, главный элемент которой – подозрительное отношение к телесному общению супругов. Размышления на этот счет мы можем встретим у многих писателей-аскетов. Изданные и широко распространенные эти тексты смущают многих христианских супругов, но важно понять их происхождение: эти тексты – часть иноческих духовных упражнений, медитаций на темы тленности и греховного поражения человека и всего космоса, одним словом, монашеская дидактика и как таковая эта дидактика полезна и хороша на своем месте, но возводить ее в абсолют неразумно и даже вредно.

Брак и девство так тесно связаны, что пренебрежение одним элементом влечет гибель и разложение другого. Брак объясняет девственный подвиг, девственная жизнь обосновывает брак. Подлинное девство не противостоит браку, но само, являясь идеальным браком, вытягивает естественный брак к его подлинной высоте и цельности. Там, где нет этой устремленности, где естественному браку некуда расти, опошляется и профанируется сама идея брака. «Ибо брак не бесчестен потому только, - говорит свт. Григорий Богослов, - что девство честнее его. Я буду подражать Христу, чистому Невестоводителю и Жениху, Который чудодействует на браке, и Своим присутствием доставляет честь супружеству»62.

Древние христианские писатели всегда боролись за брак, боролись с еретиками, гнушавшимися брачной жизнью, и с тех времен отношение к браку как к благословенному и священному подвигу стало критерием правоверия и верности апостольской церкви. «Церковь, - пишет свт. Мефодий, - уподобляется цветущему и разнообразнейшему лугу, как украшенная и увенчанная не только цветами девства, но и цветами деторождения и воздержания»63. Это покажется странным для многих современных христиан, но святые отцы с особым благоговением писали о таких вещах, как, например, зачатие детей, называя его священнодействием, потому что, как говорит свт. Климент Александрийский, «человек, содействуя происхождению человека, становится образом Бога» (Педагог II 10) 64. Те же мысли высказывает и свт. Мефодий и где! – в трактате о девстве! Муж, «соединившись с женою объятиями любви, делается участником плодотворения, предоставляя Божественному Создателю взять у него ребро, чтобы из сына сделаться самому отцом. Итак, если и теперь Бог образует человека, то не дерзко ли отвращаться от деторождения, которое не стыдится совершать Сам Вседержитель своими чистыми руками» (Пир II 2)65. Здесь наши святые писатели не создают какой-то новый взгляд на общение полов и зачатие, но продолжают библейскую традицию. Вспомним, хотя бы, с каким девственным и детским удивлением и благодарностью говорит о зачатии человека книга Иова: «Ты вылил меня, как молоко, и, как творог сгустил меня» (Иов 10:10). Мы стали слишком испорченными, чтобы читать такие тексты!66 Отцы нас учат чистому зрению и благоговению к человеку, не только к его душе, но и к телу. «Нам нисколько не стыдно, - пишет свт. Климент, - поименовать органы, в которых происходит зачатие плода, ибо сотворения их Сам Бог не устыдился» (Педагог II 10)67 – звучит для нас неожиданно и с укором. Однако это очень важный, как это ни странно прозвучит, урок аскезы. Человек, не научившийся принимать свой пол, принимать с благодарностью, не может нести подвиг девства. Надо слишком понять и принять то, что ты – мужчина или женщина, таким тебя сотворил Господь и таким Он Тебя принимает и любит. Ты не бесплотный дух, и никто не ждет от тебя жизни бестелесного ангела, ты прекрасен в очах Божиих и угоден ему как человек, именно как человек, сотканный Им из костей и жил, и тело – твой самый близкий

<< предыдущая страница   следующая страница >>