zabika.ru 1 2 3 4

М.Вебер


ОСНОВНЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ

Понятия

Метод предлагаемого ниже вводного определения по­нятий, без которого трудно обойтись, но который неиз­бежно должен восприниматься как абстрактный и дале­кий от реальной действительности, отнюдь не претендует на новизну. Напротив, его назначение — сформулировать несколько более целесообразно и корректно, как мы наде­емся (что, впрочем, может показаться педантизмом), то, что фактически всегда имеет в виду эмпирическая социо­логия, занимаясь данными проблемами. Это относится и к тем случаям, когда мы вводим как будто непривычные или новые выражения. Терминология в данной статье, по сравнению с другими, по мере возможности упрощена и поэтому в ряде случаев из соображений большей дос­тупности изменена. Стремление к популяризации, прав­да, не всегда совместимо с соблюдением наибольшей точности и в ряде случаев должно быть принесено ей в жертву.

I. ПОНЯТИЕ СОЦИОЛОГИИ И “СМЫСЛА” СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ

Социология (в том смысле этого весьма многознач­ного слова, который здесь имеется в виду) есть наука, стремящаяся, истолковывая, понять социальное дей­ствие и тем самым каузально объяснить его процесс и воздействие.

“Действием” мы называем действие человека (незави­симо от того, носит ли оно внешний или внутренний ха­рактер, сводится ли к невмешательству или терпеливому приятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. “Со­циальным” мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующи­ми лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него.
1. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ
1. Слово “смысл” имеет здесь два значения.

Он может быть: а) смыслом, действительно субъек­тивно предполагаемым действующим лицом в данной исторической ситуации, или приближенным, средним смыслом, субъективно предполагаемым действующими лицами в определенном числе ситуаций; б) теоретичес­ки конструированным чистым типом смысла, субъективно предполагаемым гипотетическим действующим лицом или действующими лицами в данной ситуации. Здесь вообще не идет речь о каком-либо объективно “правильном” или метафизически постигнутом “истинном” смысле. Этим эмпирические науки о действии — социология и исто­рия — отличаются от всех догматических наук — юрис­пруденции, логики, этики,— которые стремятся обна­ружить в своих объектах “правильный”, “значимый” смысл.


2. Граница между осмысленным действием и поведе­нием чисто реактивным (назовем его так), не связанным с субъективно предполагаемым смыслом, не может быть точно проведена. Значительная часть социологически ре­левантного действия, особенно чисто традиционного по своему характеру (см. ниже), находится на границе того и другого. Осмысленное, то есть доступное пониманию, действие в ряде психофизических случаев вообще отсут­ствует, в других — может быть обнаружено только спе­циалистами. Мистические, то есть адекватно не переда­ваемые словами, переживания не могут быть полностью поняты теми, кому они недоступны. Однако способность воспроизвести действие не есть обязательная предпосыл­ка его понимания: “Чтобы понять Цезаря, не надо быть Цезарем”. Полное сопереживание — важное, но не аб­солютно непреложное условие понимания смысла. До­ступные и недоступные пониманию компоненты какого-либо процесса часто переплетаются и связываются.

3. Всякая интерпретация, как и наука вообще, стремится к “очевидности”. Очевидность понимания может быть по своему характеру либо рациональной (то есть логической или математической), либо — в качестве ре­зультата сопереживания и вчувствования — эмоциональ­но и художественно рецептивной. Рациональная очевид­ность присуща тому действию, которое может быть пол­ностью доступно интеллектуальному пониманию в своих преднамеренных смысловых связях. Посредством вчув­ствования очевидность постижения действия достигается в результате полного сопереживания того, что пережито субъектом в определенных эмоциональных связях. Наи­более рационально понятны, то есть здесь непосредствен­но и однозначно интеллектуально постигаемы, прежде всего смысловые связи, которые выражены в математи­ческих или логических положениях. Мы совершенно от­четливо понимаем, что означает, когда кто-либо в ходе своих мыслей или аргументации использует правило 2X2 = 4 или теорему Пифагора или строит цепь логи­ческих умозаключений в соответствии с “правильными”, по нашим представлениям, логическими законами. Столь же понятны нам действия того, кто, отправляясь от “известных” “опытных данных” и заданной цели, прихо­дит к однозначным (по нашему опыту) выводам в вопро­се о выборе необходимых “средств”.

Любое истолкование подобного рационально ориен­тированного целенаправленного действия обладает —с точки зрения понимания использованных средств — выс­шей степенью очевидности. Если не с такой же полнотой, то все-таки с достаточной ясностью, соответствующей присущей нам потребности в объяснении, мы понимаем такие “заблуждения” (в том числе смешение проблем), которые не чужды нам самим или возникновение которых мы способны посредством вчувствования сопереживать. Напротив, высочайшие “цели” и “ценности”, на которые, как показывает опыт, может быть ориентировано поведе­ние человека, мы часто полностью понять не можем, хотя в ряде случаев способны постигнуть его интеллектуаль­но; чем больше эти ценности отличаются от наших соб­ственных, важнейших для нас ценностей, тем труднее нам понять их в сопереживании посредством вчувствова­ния, силою воображения. В зависимости от обстоятельств нам в ряде случаев приходится либо удовлетворяться чисто интеллектуальным истолкованием названных цен­ностей, либо, если и это оказывается невозможным, просто принять их как данность и попытаться по возможно­сти понять мотивированное ими поведение посредством интеллектуальной интерпретации или приближенного со­переживания (с помощью вчувствования) его общей на­правленности. Сюда относятся многие высочайшие акты религиозности и милосердия, недоступные тому, для кого они не существуют в качестве ценностей; в равной сте­пени как недоступен и крайний рационалистический фа­натизм, например, учения о “правах человека” тем, кто полностью его отвергает. Аффекты (страх, гнев, честолю­бие, зависть, ревность, любовь, воодушевление, гордость, мстительность, почтение, преданность, различные стрем­ления) и основанные на них иррациональные (с позиций целерационального поведения) реакции мы способны эмоционально сопережить тем интенсивнее, чем более са­ми им подвержены; если же они значительно превышают по своей интенсивности доступные нам переживания, мы можем понять их смысл посредством вчувствования и рационально выявить их влияние на характер поведения индивида и применяемые им средства.


Для типологического научного исследования все ирра­циональные, эмоционально обусловленные смысловые связи, определяющие отношение индивида к окружающе­му и влияющие на его поведение, наиболее обозримы, ес­ли изучать и изображать их в качестве “отклонений” от чисто целерационально сконструированного действия. Так, например, для объяснения “биржевой паники” целе­сообразно сначала установить, каким было бы рассмат­риваемое поведение без влияния иррациональных аф­фектов, а затем ввести эти иррациональные компоненты в качестве “помех”.

Равным образом и при исследовании какой-либо поли­тической или военной акции целесообразно установить, каким было бы поведение участников события при знании ими всех обстоятельств дела, всех намерений и при стро­го целерационально (в соответствии со значимым для нас опытом) ориентированном выборе средств. Лишь в этом случае возможно свести отклонения от данной конструк­ции к обусловившим их иррациональным факторам. Сле­довательно, в подобных случаях конструкция целерацио­нального действия — вследствие своей понятности и ос­нованной на рациональности однозначности — служит в социологии типом (“идеальным типом”), с помощью ко­торого реальное, обусловленное различными иррациональными факторами (аффектами, заблуждениями) поведение может быть понято как “отклонение” от чисто рационально сконструированного.

Лишь в этом смысле и только по своей методоло­гической целесообразности метод “понимающей” социо­логии “рационалистичен”. Его не следует, конечно, трактовать как рационалистическую предпосылку социо­логии; его надо рассматривать только как методический прием и ни в коем случае не делать в данном случае вывод о действительном преобладании рационального в повседневной жизни. Ведь для понимания того, в какой степени рациональные целенаправленные моменты опре­деляют действительное поведение — или не определяют его, — все эти соображения не имеют ни малейшего значения. (Тем самым мы отнюдь не отрицаем возмож­ность неуместного применения рационалистического ис­толкования. К сожалению, опыт подтверждает реаль­ность такой опасности.)

4. Во всех науках о поведении должны быть приняты во внимание такие чуждые смыслу явления, как повод к определенным действиям, результат каких-либо собы­тий, стимулирование решений или препятствие их приня­тию. Поведение, чуждое осмыслению, не следует иден­тифицировать с “неодушевленным” или “нечеловечес­ким” поведением. Каждый артефакт, например “маши­на”, может быть истолкован и понят только исходя из того смысла, который действующий человек (ориенти­рованный на самые различные цели) связывает с его изготовлением и применением; без этого соотнесения на­значение такого артефакта остается совершенно непо­нятным. Следовательно, пониманию в данном случае до­ступна только его соотнесенность с действиями человека, который видит в нем либо “средство”, либо цель и ори­ентирует на это свое поведение. Только в этих катего­риях возможно понимание такого рода объектов. Чужды­ми смыслу остаются все процессы или явления (живой или мертвой природы, связанные с человеком или про­исходящие вне его), лишенные предполагаемого смыс­лового содержания, выступающие не в качестве “сред­ства” или “цели” поведения, а являющие собой лишь его повод, стимул или помеху. Так, например, штормо­вой прилив, в результате которого образовался Долларт в начале XII в., имел (быть может) “историческое” значение в качестве повода к процессу переселения, ока-завшего достаточно серьезное влияние на последующую историю названного региона. Процесс угасания и орга­нический жизненный цикл вообще — от беспомощности ребенка до беспомощности старца — имеют, конечно, первостепенное социологическое значение ввиду разли­чий в человеческом поведении, которое всегда ориентиро­валось и продолжает ориентироваться на это обстоя­тельство. Иную категорию образуют недоступные пони­манию опытные данные о процессах, связанных с психи­ческими и психофизиологическими явлениями (с утом­лением, упражнениями памяти и т.п.), а также, напри­мер, такие процессы, как эйфории при различных аске­тических самоистязаниях, расхождение индивидуальных реакций по темпу, виду, ясности и т. д. В конечном итоге положение дел здесь такое же, как и при других недоступных пониманию явлениях. В подобных случаях и в аспекте практической деятельности, и в аспекте по­нимающего рассмотрения они принимаются как “дан­ность”, с которой надо считаться.


Возможно, что в будущем исследование выявит не­доступное пониманию единообразие и в специфически осмысленном поведении, хотя до сих пор такие законо­мерности установлены не были. Так, различия в биоло­гической наследственности (например, “расовые”) -если и поскольку были бы сделаны статистически под­твержденные выводы об их влиянии на тип социологи­чески релевантного поведения, особенно на социальное поведение, в аспекте его смысловой соотнесенности -следовало бы принять в социологии как данность, напо­добие того, как принимаются физиологические факты, такие, как потребность человека в питании или воздей­ствие старения на его поведение. Признание каузального значения таких данных, безусловно, ни в какой мере не изменило бы задач социологии (и наук о поведении вообще), которые заключаются в интерпретирующем понимании осмысленно ориентированных человеческих действий. Социология должна была бы в этом случае только включить в определенные пункты своих допус­кающих интерпретированное понимание мотивационных связей факты, недоступные пониманию (например, ти­пическую связь между повторяемостью определенной целевой направленности поведения или степенью его ти­пической рациональности с черепным индексом или цветом кожи или какими-нибудь другими наследственными характеристиками), которые отчасти принимаются во внимание и теперь (см. выше).

5. Понимание может быть:

1) непосредственным пониманием предполагаемого смысла действия (в том числе и высказывания). Мы непосредственно “понимаем”, например, смысл правила 2X2=4, когда мы слышим или читаем его (рациональ­ное непосредственное понимание мыслей), или гневную вспышку, которая проявляется в выражении лица, меж­дометиях, иррациональных жестах (иррациональное непосредственное понимание аффектов), действие дрово­сека, человека, протягивающего руку к двери, чтобы закрыть ее, охотника, прицеливающегося, чтобы вы­стрелить в зверя (рациональное непосредственное пони­мание действий).

Но пониманием мы называем также:


2) объясняющее понимание. Мы “понимаем” моти­вационно, какой смысл вкладывал в правило 2X2=4 тот, кто его высказал или записал, почему он это сделал именно теперь и в этой связи, если видим, что он за­нят коммерческой калькуляцией, демонстрацией науч­ного опыта, техническими расчетами или любой другой деятельностью, в рамки которой по своему понятному нам смыслу данное правило может быть включено, где оно обретает понятную нам смысловую связь (понима­ние рациональной мотивации). Мы понимаем действия того, кто рубит дрова или прицеливается перед выстре­лом, не только непосредственно, но и мотивационно, в том случае, если нам известно, что первый действует либо за плату, либо для своих хозяйственных нужд, либо отдыхая от других дел (рациональное действие), либо стремясь снять возбуждение (иррациональное действие), а прицеливающийся перед выстрелом человек действует либо по приказу, выполняя приговор или сражаясь с врагом (то есть рационально), либо из мести (под влиянием аффекта, то есть иррационально). Мы можем, наконец, мотивационно понять гнев, если знаем, что он вызван ревностью, ущемленным тщеславием, покуше­нием на честь (действие, обусловленное аффектом, то есть иррациональное по своим мотивам). Все это — по­нятные нам смысловые связи, понимание их мы рассмат­риваем как объяснение фактического действия. Следова­тельно, в науке, предметом которой является смысл по­ведения, “объяснить” означает постигнуть смысловую связь, в которую по своему субъективному смыслу вхо­дит доступное непосредственному пониманию действие. (О каузальном значении этого объяснения см. ниже, § 6.) Во всех этих случаях, в том числе и тех, где действуют аффекты, мы будем определять субъективный смысл со­бытий, а также и смысловые связи как предполагаемый смысл (выходя тем самым за рамки обычного слово­употребления, где о “предположении” в таком понима­нии говорят только при рациональном или целенаправ­ленном поведении).

6. “Понимание” во всех этих случаях означает интер­претирующее постижение: а) реально предполагаемого в отдельном случае (при историческом анализе собы­тий), б) предполагаемого, взятого в среднем и прибли­женном значении (при социологическом рассмотрении'' массовых явлений), в) смысла или смысловой связи в научно конструируемом чистом типе (“идеальном типе”) некоего .часто повторяющегося явления. Подоб­ными идеально-типическими конструкциями служат, на­пример, разработанные чисто теоретическим экономичес­ким учением понятия и “законы”. Они показывают, каким было бы определенное человеческое поведение, если бы оно носило строго целерациональный характер, было бы свободно от заблуждений и аффектов и если бы оно ориентировалось на совершенно однозначную цель (экономику). Реальное поведение чрезвычайно ред­ко (например, в ряде случаев на бирже), и то только приближенно, соответствует конструкции идеального типа.

Каждое толкование стремится, конечно, к ясности. Однако сколь бы ясным по своему смыслу ни было толкование, оно тем самым еще не может претендовать на каузальную значимость и всегда остается лишь наи­более вероятной гипотезой, а) “Мотивы”, которые дан­ный индивид приводит, и те, которые он “подавляет” (то есть скрытые мотивы), часто настолько маскируют - даже в сознании самого действующего лица — подлин­ную связь его действий, что и субъективно искренние свидетельства имеют лишь относительную ценность. В этом случае задача социологии — выявить связь меж­ду отдельными мотивами и посредством истолкования установить ее подлинный характер, невзирая на то что она обычно (или большей частью) не может считаться полностью конкретно предполагаемой, осознанной индивидом. Это — пограничный случай истолкования смысла поведения, б) В основе поведения, представляющегося нам “одинаковым” или “похожим”, могут лежать самые различные смысловые связи, и мы “понимаем” значи­тельно отклоняющиеся друг от друга, подчас противо­речивые типы поведения в ситуациях, которые мы счи­таем “однородными”. (Примеры этого см. в работе Зиммеля “Проблемы философии истории”.) в) Действую­щие в определенных ситуациях люди часто испытывают противоречивые, борющиеся друг с другом импульсы, которые мы, несмотря на их различия, “понимаем”. Однако в какой степени и с какой силой выражают себя в поведении человека эти различные, ведущие “мотивационную борьбу”, одинаково нам понятные смысловые связи удается, как показывает опыт, установить в боль­шинстве случаев лишь приближенно и, уж во всяком случае, без полной уверенности в правильности наших выводов. Подлинное решение данного вопроса дает лишь результат мотивационной борьбы. Следовательно, здесь, как и при любой другой гипотезе, необходимую верифи­кацию нашего понимания смысла и его истолкования дает результат, фактический ход событий. К сожалению, такая верификация может быть с относительной точ­ностью достигнута при проведении психологических экспе­риментов только в редких, специфических по своему типу случаях — с самой различной степенью приближенности (также в ограниченном числе случаев) при статистичес­ком исчислении однозначных массовых явлений. В остальном мы располагаем только возможностью срав­нивать наибольшее число доступных нам исторических процессов или явлений повседневной жизни, одинаковых во всем, кроме одного решающего пункта — “мотива” или “импульса”, исследуемого нами в его практическом значении. Это — важная задача сравнительной социо­логии. Часто, правда, остается только возможность при­менить столь ненадежное средство, как “мысленный экс­перимент”; он состоит в том, что мы мысленно устра­няем отдельные компоненты мотивационного ряда и кон­струируем затем вероятный процесс развития, чтобы таким образом применить метод каузального сведения.

Например, так называемый “закон Грешема” — это рационально убедительное истолкование человеческого поведения при заданных условиях и идеально-типической предпосылке чисто целерационального поведения. В какой степени действительные действия соответствуют это­му закону, показывает только (выраженный в принципе в той или иной мере статистический) подсчет, свиде­тельствующий о фактическом исчезновении из денеж­ного обращения неполноценных монет; в самом деле, как правило, опыт в значительной степени подтверждает значимость “закона Грешема”. В данном случае позна­ние фактически шло таким путем: сначала был получен экспериментальный материал, затем сформулировано его истолкование. Однако без такой интерпретации фактов мы не могли бы каузально объяснить данное явление. С другой стороны, отсутствие доказательства, что мыс­ленно установленный (мы будем исходить из этого) ха­рактер поведения действительно в той или иной степени встречается, означало бы, что, невзирая на его теоре­тическую убедительность, данный “закон” — просто конструкция, не представляющая ценности для анализа конкретного поведения людей. В нашем примере соот­ветствие адекватности по смыслу и верификации посред­ством опыта очевидно; достаточное количество таких случаев подтверждает значимость произведенной про­верки. Что касается остроумной, убедительной гипотезы Э. Майера о каузальном значении битв при Марафоне, Саламине и Платеях для специфического развития эл­линской (а следовательно, и всей западной) культуры, гипотезы, в которой он опирается на ряд симптомати­ческих моментов (на отношение к персам эллинских оракулов и пророков), то она может быть проверена только с помощью данных о поведении персов там, где они одержали победу (в Иерусалиме, Египте, Малой Азии), хотя и такое доказательство остается во многих отношениях несовершенным. Аргументом в пользу ука­занной гипотезы может служить ее серьезная рацио­нальная убедительность. Однако в очень многих случаях, казалось бы, вполне убедительного исторического кау­зального сведения нет ни малейшей возможности прибег­нуть даже к такой проверке, которая оказалась возмож­ной в предыдущем примере. Тогда каузальное сведение остается чистой “гипотезой”.


7. “Мотивом” называется некое смысловое единство, представляющееся действующему лицу или наблюдателю достаточной причиной для определенного действия. “Адекватным смыслу” мы назовем единое в своих прояв­лениях действие в той мере, в какой соотношение между его компонентами представляется нам с позиции нашего привычного мышления и эмоционального восприятия ти­пичным (мы обычно говорим, правильным) смысловым единством. “Каузально адекватной” мы назовем после­довательность событий, если в соответствии с опытными правилами можно предположить, что она всегда будет таковой. (Адекватным смыслу является правильное в соответствии с принятыми нормами исчисления или мышления решение задачи. Каузально адекватной -в рамках статистической повторяемости — основанная на опытных правилах вероятность “правильного” или “не­правильного” — соответственно упомянутым нормам -решения, следовательно, и вероятность типичной “ошиб­ки в вычислениях” или типичного “смешения проблем”.) Следовательно, каузальное объяснение означает, что в соответствии с правилом вероятности (каким-либо обра­зом выраженным, редко — в идеальном случае — кван­титативно) за определенным наблюдаемым (внутренним или внешним) событием следует определенное другое событие (или сопутствует ему).

Правильное каузальное толкование конкретного дей­ствия означает, что соответствие внешнего хода событий его мотивам познано правильно и что они стали понят­ны по смыслу своего соотношения. Правильное каузаль­ное толкование типичного действия (понятного типа действия) означает, что процесс, принятый в качестве типичного, представляется (в известной степени) адек­ватным смыслу и может быть установлен как (в извест­ной степени) каузально адекватный. Если же адекват­ность смыслу отсутствует, то, невзирая на высокую сте­пень регулярности (внешнего или психического про­цесса), допускающую точное цифровое выражение его вероятности, мы имеем дело только с непонятной (или не вполне понятной) статистической вероятностью. С другой стороны, даже самая очевидная адекватность смыслу имеет для социологии значение правильного каузального определения лишь в той мере, в какой может быть доказана вероятность (любым образом выражен­ная) того, что рассматриваемое действие в самом деле обычно протекает адекватно смыслу с повторяемостью, допускающей достаточно точное или приближенное выражение (в среднем или идеально-типическом случае). Лишь такого рода статистические виды регулярности, которые соответствуют субъективно понятному смыслу социального действия, являются (в принятом здесь зна­чении) типами понятного действия, то есть “социологи­ческими закономерностями”. Лишь те рациональные конструкции понятного по своему смыслу действия представляют собой социологические типы реальных про­цессов, которые, хотя бы приближенно, можно наблюдать в реальности. Дело совсем не в том, что реальная ве­роятность повторяемости действия всегда прямо пропор­циональна возможности выявить его адекватность смыс­лу. В каждом данном случае это устанавливается только экспериментальным путем. Объектом статистических ис­числений могут быть как лишенные смысла, так и осмыс­ленные процессы. (Существует статистика смертности, утомляемости, машинной производительности, выпадения осадков.) Социологическая же статистика занимается исчислениями только осмысленных процессов (статис­тика уголовных преступлений, профессий, цен, посевной площади). Само собой разумеется, что часто встречают­ся случаи, объединяющие оба типа; сюда относится, например, статистика урожая.


8. События и единообразия, которые, будучи в при­нятом здесь смысле непонятными, не могут быть опре­делены как “социологические факты” или закономер­ности, конечно, не становятся от этого менее важными. В том числе и для социологии в принятом здесь смысле этого слова. (Мы ограничиваемся в нашем исследова­нии “понимающей социологией”, не собираясь никому ее навязывать, что, впрочем, и не в наших силах.) Они просто перемещаются — и это методически необходи­мо — в другую сферу, сферу условий, поводов, помех, благоприятных факторов и т. п.

9. “Поведение” в качестве понятной по своему смыс­лу ориентации собственных действий всегда являет собой для нас действие одного или нескольких отдель­ных лиц.

Для иных познавательных целей, может быть, и по­лезно, даже необходимо, рассматривать, например, инди­вида как объединение “клеток” или совокупность биохи­мических реакций или полагать, что его “психическая” жизнь конституируется из ряда отдельных элементов (квалифицированных любым образом). Такой метод, бес­спорно, может дать ценные познавательные данные (каузальные правила). Однако это выраженное в прави­лах поведение элементов мы не понимаем. Не понимаем и тогда, когда речь идет о психических элементах, причем тем в меньшей степени, чем точнее они постигнуты в их естественнонаучном значении. Для интерпретации, осно­ванной на предполагаемом смысле, такой метод неприем­лем. Между тем для социологии (в принятом здесь значе­нии слова) и истории объектом постижения является именно смысловая связь действий. За поведением физио­логических единиц, например клеток, или каких-либо пси­хических элементов мы можем (в принципе во всяком случае) наблюдать и пытаться вывести из этого наблю­дения какие-либо заключения, устанавливать правила (“законы”) и с их помощью каузально объяснять, то есть подводить под правила отдельные феномены. Однако интерпретирующее понимание поведения принимает во внимание подобные факты и правила лишь в той мере (и в том смысле), как и любые другие — физические, астрономические, геологические, метеорологические, ге­ографические, ботанические, зоологические, физиологи­ческие, анатомические, субъективно не осмысленные психопатологические факты или естественнонаучные условия технических фактов.


Для других (например, юридических) познавательных целей или для целей практических, может быть, напро­тив, целесообразно и даже неизбежно рассматривать социальные образования (“государство”, “ассоциацию”, “акционерное общество”, “учреждение”) совершенно так же, как отдельных индивидов (например, как носителей прав и обязанностей или как субъектов, совершающих релевантные в правовом отношении действия). Для понимающей социологии, интерпретирующей поведение людей, эти образования — просто процессы и связи спе­цифического поведения отдельных людей, так как только они являют собой понятных для нас носителей осмыслен­ных действий. Несмотря на это, однако, социология и для своих целей не может игнорировать коллективные мысленные образования, полученные с других позиций. Ибо толкование поведения связано с этими коллективны­ми понятиями следующим образом:

а) Социология также часто вынуждена пользоваться подобными коллективными понятиями (нередко совер­шенно одинаково обозначая их), для того чтобы вообще обрести понятную терминологию. Так, например, в юри­дической и повседневной речи под “государством” пони­мают как понятие, так и фактическое социальное поведение, для которого должны быть значимы правовые установления. Для социологии в понятие “государство” необязательно входят только релевантные в правовом отношении компоненты или именно они. И уж во всяком случае, она не занимается “действиями” коллективных субъектов. Если в социологии речь идет о “государстве” или “нации”, об “акционерном обществе” или о “семье”, о “воинском подразделении” и других “образованиях” такого рода, то имеется в виду только определенный тип поведения отдельных людей, конкретный или конструиро­ванный в качестве возможного. Другими словами, в юри­дическое понятие, которое здесь используется из-за его точности и распространенности, вводится совсем иное смысловое содержание.

б) При толковании поведения необходимо принимать во внимание тот основополагающий факт, что коллектив­ные образования, заимствуемые социологией из повсед­невного, юридического (или любого другого специального по своему характеру) мышления, являют собой опреде­ленные представления в умах конкретных людей (не только судей и чиновников, но и “публики”) о том, что отчасти реально существует, отчасти должно было бы обладать значимостью; на эти представления люди ориентируют свое поведение, эти коллективные образова­ния имеют огромное, подчас решающее каузальное зна­чение для поведения людей. В первую очередь как пред­ставления о том, что должно (или не должно) иметь значимость. Современное государство в значительной степени функционирует как комплекс специфических совместных действий людей потому, что определенные люди ориентируют свои действия на представление, что оно существует или должно существовать; потому, следо­вательно, что юридически ориентированные установления сохраняют свою значимость. Подробнее об этом будет сказано ниже.


Если бы в рамках чисто социологической термино­логии и можно было полностью исключить (что было бы проявлением излишнего педантизма, осложняющего исследование) эти понятия — используемые в повсед­невной речи не только там, где они должны иметь юри­дическую силу, но и в применении к реальным собы­тиям — и заменить их новыми терминами, то для дан­ного важного явления даже это, безусловно, исклю­чено.

в) Метод так называемой “органической” социологии (классическим примером может служить интересная кни­га Шеффле “Структура и жизнь социального тела”) направлен на то, чтобы объяснить совокупность социаль­ных действий, отправляясь от “целого” (например, “на­родного хозяйства”, в рамках которого индивид и его поведение толкуются подобно тому, как в физиологии объясняется функция “органа” тела в “системе” организ­ма, то есть с точки зрения “сохранения” организма в целом). (Ср. знаменитое изречение в лекции одного фи­зиолога: “§ X. Селезенка. О селезенке, господа, мы ничего не знаем. Вот все о селезенке!” Конечно, этот физиолог достаточно много “знал” о селезенке — ему было известно, где она находится, известна ее величина, форма и т. п.; он не мог только определить ее “функцию”, и отсутствие такой возможности он называл “незнанием”.) Здесь мы не будем касаться того, в какой мере в других дисциплинах функциональный метод, рассмотрение час­тей некоего “целого” считается (вынужденно) исчерпы­вающим; известно, что в биохимическом и биомеханичес­ком анализе указанный метод признан недостаточным. В интерпретирующей социологии такой метод может служить следующим целям:

1. Практической наглядности и предварительной ориентации. В этой его функции он бывает чрезвычайно полезен, даже необходим; однако переоценка его позна­вательной ценности и излишняя его реификация может принести большой вред.

2. В ряде случаев только указанный метод позволяет нам выявить тот тип социального поведения, интерпрети­рующее понимание которого важно для объяснения опре­деленных связей. Однако на этой стадии социологичес­кое исследование (в нашем понимании) только начина­ется. Ведь, изучая “социальные образования” (в отличие от “организмов”), мы способны выйти за пределы просто­го установления функциональных связей и правил (“за­конов”) и дать то, что совершенно недоступно всем “естественным наукам” (устанавливающим для событий и образований каузальные правила, на основании кото­рых затем “объясняются” отдельные события). Мы понимаем поведение отдельных индивидов, участвующих в событиях, тогда как поведение клеток мы “понять” не можем, а можем только постигнуть его функционально, а затем установить правила данного процесса. Преимущество интерпретирующего объяснения по сравнению с объяснением, основанным на наблюдении, достигается, правда, за счет большей гипотетичности и фрагментар­ности полученных выводов, но тем не менее именно оно является специфическим свойством социологического по­знания.

Мы оставляем в стороне вопрос, в какой мере пове­дение животных может быть нам “понятным” по своему смыслу, а также обратное: в какой мере смысл наших действий “понятен” животным — то и другое очень не­определенно по своему значению и своим границам,— другими словами, мы не ставим здесь проблему, в какой мере теоретически мыслима социология, изучающая отно­шение человека к животным (домашним и диким). Мно­гие животные “понимают” приказание, гнев, любовь, агрессивность и часто реагируют на них совсем не только механически и инстинктивно, но и в какой-то степени сознательно, осмысленно и ориентируясь на свой опыт. По существу, и наша способность вчувствоваться в поведение “первобытных людей” не многим больше. Для понимания субъективного смысла в поведении животного мы либо вообще не располагаем верными средствами, либо располагаем ими в очень незначительной степени: известно, что проблемы психологии животных столь же интересны, сколь трудны. Мы знаем, что в животном мире существуют сообщества — моногамные и полигамные “семьи”, стада, стаи, даже “государство” с разделением функций. (Степень дифференцирования функций в сооб­ществах животных отнюдь не параллельна степени дифференцированности органов или морфологического раз­вития у данного вида животных. Так, дифференцированность функций у термитов, а вследствие этого и их артефакты, значительно превышает таковую у муравьев и пчел.) Само собой разумеется, что в настоящий момент очень часто решающим является чисто функциональный подход, то есть выявление главных функций в сообще­ствах животных — добывание пищи, защита от нападе­ния, забота о потомстве, образование новых сообществ, -функций, которые выполняют отдельные типы этих сооб­ществ — “трутни”, “матки”, “рабочие”, “солдаты”, поло­вые особи, самки-заменительницы и т. д.; таким выявле­нием функций исследование должно удовлетвориться. Все то, что до сих пор выходило за пределы таких дан­ных, было либо просто спекуляциями, либо исследованием степени, в какой развитие этих “социальных” свойств определялось, с одной стороны, наследственностью, с другой — средой. (Такой характер носят контроверзы между Вейсманом, в значительной степени оперирующим внеэмпирическими дедукциями в своей книге “Allmacht der Naturzьchtung”, и Гетте.) Впрочем, все серьезные исследователи' единодушно полагают, что применение одного функционального метода в данной области лишь временное, как они надеются, явление, вызванное не­обходимостью удовлетвориться доступным науке в данный момент. (Так, например, для состояния исследо­вания термитов в работе Эмериха 1909 г.) Цель, конечно, состоит не только в том, чтобы понять достаточно легко постижимую “важность для сохранения вида” тех функ­ций, которые выполняют упомянутые дифференцирован­ные типы, или как объясняют эту дифференциацию те, кто отвергает наследственные признаки, и те, кто прини­мает данную точку зрения (а в последнем случае и характер ее толкования); мы хотим также знать: 1) ка­кие решающие факторы определяют первичную диффе­ренциацию типов внутри нейтрального недифференци­рованного вида; 2) что заставляет дифференцировавший­ся вид действовать (в среднем) именно таким образом, чтобы дифференцированная группа продолжала сущест­вовать. Повсюду, где в решении перечисленных вопро­сов наблюдался известный прогресс, знание достигалось экспериментальным путем посредством выявления (или предположения) роли химических раздражителей или моментов физиологического процесса (факторов, связан­ных с питанием, с ролью насекомых-паразитов и т. д.) у отдельных индивидов. В какой мере можно надеяться на весьма проблематичную возможность того, что удаст­ся экспериментально установить также наличие “психо­логической” и “смысловой” ориентации у животных, вряд ли может определить даже специалист. .


Контролируемые данные о психике подобных социаль­ных индивидов животного мира, допускающие “понима­ние” ее смысла, представляются нам даже в качестве идеальной цели доступными лишь в самых узких рамках. Совершенно очевидно, во всяком случае, что это не будет способствовать нашему “пониманию” социального пове­дения людей. Наоборот, в психологии животных мы пользуемся и должны пользоваться аналогиями с психи­кой людей. Можно, пожалуй, ожидать, что когда-нибудь такие аналогии окажутся полезными для постановки вопроса: как оценивать на ранних стадиях социальной дифференциации в человеческом обществе значение чисто механической инстинктивной дифференциации в ее отношении к субъективно понятному по своему смыслу, а затем к сознательно, преднамеренно рациональному поведению? Исследователи в области понимающей социо­логии должны, конечно, отчетливо представлять себе, что на ранней стадии человеческого общества — и здесь безусловно — преобладал первый компонент и что на более поздних стадиях его воздействие (причем чрезвы­чайно важное воздействие) также сохранилось. Всякое “традиционное” поведение (§ 2) и глубокие пласты “ха­ризмы” в качестве зародыша психической “инфекции” и тем самым носителя “раздражителей” социологического “развития” очень близки в своих незаметных градациях подобным лишь биологически постигаемым процессам, которые недоступны отчетливо интерпретирующему пони­манию (или доступны ему лишь частично) и мотивационному объяснению. Однако все это не освобождает пони­мающую социологию от задачи, которая заключается в том, чтобы, сознавая тесные границы своих возможно­стей, она совершала то, что только ей дано совершить.

Когда Отмар Шпанн в ряде своих работ (где наряду с некоторыми заблуждениями часто встречаются интерес­ные мысли, но, к сожалению, используется аргументация на основе чисто оценочных суждений, недопустимая в эмпирическом исследовании) акцентирует значение для социологии — никем, впрочем, серьезно не оспаривае­мое — предварительной функциональной постановки воп­роса, называя это “универсальным методом”, он, без­условно, прав. Мы, конечно, должны прежде всего знать, какое поведение функционально важно с точки зрения “сохранения” (но также, и прежде всего, культурного своеобразия!) типа социального действия и его опреде­ленным образом направленного развития, чтобы затем иметь возможность поставить вопрос, как возникает подобное действие и какие мотивы его определяют. Сна­чала надо знать, что делает “король”, “чиновник”, “пред­приниматель”, “сутенер”, “колдун”, то есть какое дейст­вие индивида данного типа (которое только и позволяет подвести его под одну из таких категорий), следователь­но, важно для анализа и должно быть известно, прежде чем мы перейдем к такому анализу. (Риккертовское понятие “отнесения к ценности”.) Однако только посредством этого анализа социологическое понимание дает то, что оно может и должно дать в вопросе о поведении людей, дифференцированных по различным типам (и только в человеческом обществе). Что касается невероятного за­блуждения, будто “индивидуалистический” метод означа­ет (в каком бы то ни было смысле) индивидуалистиче­скую оценку, то его следует отвергнуть столь же реши­тельно, как и мнение, согласно которому неизбежный (относительно) рационалистический характер образова­ния понятий свидетельствует о вере в преобладание рациональных мотивов или, более того, о политической оценке “рационализма”. Социалистическая экономика должна быть социологически исследована, то есть интер­претирована и понята, совершенно так же “индивидуали­стично”, то есть исходя из поведения отдельных людей, из действующих в ней типов “функционеров”, как явле­ния товарно-денежного обмена интерпретируются с по­мощью теории предельной полезности (или какого-либо другого “лучшего” — если таковой будет найден, — но в этом пункте аналогичного метода). Исследование основных проблем эмпирической социологии всегда начи­нается с вопроса: какие мотивы заставляли и заставляют отдельных “функционеров” и членов данного “сообще­ства” вести себя таким образом, чтобы подобное “сооб­щество” возникло и продолжало существовать? Любое функциональное (отправляющееся от “целого”) образо­вание понятий служит здесь лишь предварительной стадией, польза и необходимость которой не вызывают никакого сомнения, если оно проведено правильно.

10. “Законы”, как обычно называют некоторые поло­жения понимающей социологии, например, “закон Гре-шема”, являют собой подтвержденную наблюдением ти­пическую вероятность того, что при определенных усло­виях социальное поведение примет такой характер, ко­торый позволит понять его, исходя из типических мотивов и типического субъективного смысла, которыми руковод­ствуется действующий индивид. Понятны и однозначны эти “законы” могут быть при оптимальных условиях постольку, поскольку типический наблюдаемый процесс основан на чисто целерациональных мотивах (или же последние мотивы из соображений методической целесо­образности положены в основу конструированного типа), а отношение между средством и целью эмпирически определено как однозначное (при “неизбежности” сред­ства). В этом случае можно утверждать, что при строго целерациональном характере поведения оно должно быть именно таким, а не иным (так как преследующие опре­деленную однозначную цель индивиды могут по “техни­ческим” причинам располагать только этими средства­ми). Данный случай показывает также, насколько невер­но считать основой понимающей социологии какую бы то ни было “психологию”. Психологию теперь каждый понимает по-своему. Определенные методологические цели оправдывают в ряде случаев применение естествен­нонаучного по своему характеру деления на “физиче­ское” и “психическое”, совершенно чуждое в этом смысле наукам о поведении. Результаты психологической науки, которая исследует средствами естественных наук и есте­ственнонаучной методики действительно только “психи­ческое” и, следовательно, не стремится — что уж совсем другое — истолковать человеческое действие с точки зре­ния его предполагаемого смысла, могут, конечно, в от­дельных случаях (совершенно независимо от методов психологического анализа), так же как выводы любой другой науки, иметь значение для социологии; и действи­тельно, значимость их часто очень высока. Однако со­циология не находится в более близком отношении к ней, чем ко всем другим наукам. Ошибка связана с понятием “психическое”: все то, что не есть “физическое”, есть якобы “психическое”. Но ведь смысл математической задачи, который индивид имеет в виду, не относится к области “психического”. Рациональные размышления человека о том, соответствуют ли определенные действия определенным интересам по ожидаемым последствиям, и принятое в соответствии с полученным результатом ре­шение ни в коей мере не становятся нам понятнее в результате “психологических” изысканий. Между тем именно на таких рациональных предпосылках социология (включая и политическую экономию) основывает боль­шинство своих “законов”. При социологическом объяс­нении иррациональных моментов поведения понимающая психология в самом деле может оказать серьезную по­мощь. Однако такая возможность ничего не меняет в методологическом отношении.

11. Социология конструирует—мы уже многократно указывали на данное обстоятельство как на само собой разумеющуюся предпосылку — типовые понятия и устанавливает общие правила явлений и процессов. Этим она отличается от истории, которая стремится дать кау­зальный анализ и каузальное сведение индивидуальных, обладающих культурной значимостью действий, инсти­тутов и деятелей. Для образования своих понятий социо­логия берет в качестве парадигм материал в значитель­ной степени (хотя и не исключительно) из тех же реаль­ных компонентов поведения, которые релевантны также с точки зрения' истории. Социология разрабатывает свои понятия и выявляет закономерности также и под тем углом зрения, поможет ли это историческому каузально­му сведению важных культурных явлений. В социологии, как и во всякой генерализующей науке, своеобразие социологических абстракций ведет к тому, что ее понятия по сравнению с конкретной реальностью истории неиз­бежно (относительно) лишены полноты содержания. Вместо этого социология дает большую однозначность понятий. Такая однозначность достигается наивыс­шей — по возможности — смысловой адекватностью, что и является целью образования социологических понятий. Указанная цель может быть с наибольшей полнотой реализована — и на этом мы преимущественно фиксиро­вали внимание в предыдущем изложении — в рациональ­ных (ценностно-рациональных и целерациональных) понятиях и обобщениях. Однако социология пытается выразить в теоретических, адекватных смыслу понятиях и иррациональные (мистические, пророческие, духовные, эмоциональные) явления. Во всех случаях, как рацио­нальных, так и иррациональных, она отходит от действи­тельности и служит познанию этой действительности, показывая, что при определении степени приближения исторического явления к одному или ряду социологиче­ских понятий оно может быть подведено под них. Одно и то же историческое явление может быть, например, в одних своих составных частях “феодальным”, в дру­гих — “патримониальным”, в третьих — “бюрократиче­ским”, в некоторых — “харизматическим”. Для того что­бы перечисленные слова имели однозначный смысл, социология должна в свою очередь создавать “чистые” (“идеальные”) типы такого рода, чтобы в них могла быть выражена наибольшая смысловая адекватность; однако именно потому они столь же редко встречаются в реаль­ности в абсолютно идеальной чистой форме, как физиче­ская реакция, полученная в условиях полного вакуума. Лишь с помощью чистого (“идеального”) типа возможна социологическая казуистика. Само собой разумеется, что социология сверх того в ряде случаев пользуется и средним типом, эмпирико-статистическим по своему характеру; это понятие не требует особого методологи­ческого разъяснения. Однако когда в социологии гово­рится о “типических” случаях, всегда имеется в виду идеальный тип, который сам по себе может быть рацио­нальным или иррациональным, в большинстве случаев (в политической экономии, например, всегда) он рацио­нален, но всегда, независимо от этого, конструируется адекватно смыслу.

Надо ясно отдавать себе отчет в том, что в области социологии “среднее”, а следовательно, и “средние типы” можно в некоторой степени однозначно образовать толь­ко там, где речь идет о различии в степени качественно однородных, определенных по своему смыслу поведений. Это иногда встречается. В большинстве случаев, однако, исторически или социологически релевантное поведение испытывает воздействие гетерогенных мотивов, свести которые к некоему “среднему” в подлинном смысле слова совершенно невозможно. Названные идеально-типические конструкции социального поведения, создаваемые, напри­мер, экономической теорией, в том смысле “далеки от действительности”, что их значение находит свое выра­жение в следующем вопросе: каким было бы поведение при идеальной и чисто экономически ориентированной целерациональности? Тем самым поведение, в котором какую-то роль, безусловно, играют также традиции, аффекты, заблуждения, воздействие внеэкономических целей и соображений, может быть понято, во-первых, в той мере, в какой оно в данном конкретном случае определяется также и экономически целерационально, или — если речь идет о поведении в среднем — обычно именно так и определяется; во-вторых, понимание его подлинных мотивов облегчается именно установлением отличия реального процесса от идеально-типической конструкции. Совершенно так же следовало бы констру­ировать идеальный тип последовательного мистически обусловленного акосмического отношения к жизни (на­пример, к политике и экономике). Чем отчетливее и одно­значнее конструированы идеальные типы, чем дальше они, следовательно, от реальности, тем плодотворнее их роль в разработке терминологии и классификации, а также их эвристическое значение. Конкретное каузальное сведение отдельных событий в историческом исследова­нии, по существу, носит такой же характер. Так, напри­мер, объясняя, как проходила кампания 1866 г., необхо­димо сначала (мысленно) установить, как в случае идеальной целерациональности расположили бы свои войска Мольтке и Бенедикт, если бы каждый из них был полностью осведомлен не только о той ситуации, в которой находится он, но и о ситуации противника. Затем с этой конструкцией сравнивается фактическое расположение войск в упомянутой кампании, чтобы по­средством такого расположения каузально объяснить отклонение от идеального случая, которое могло быть обусловлено ложной информацией, заблуждением, логи­ческой ошибкой, личными качествами полководца или не­стратегическими факторами. Таким образом, и здесь (ла­тентно) используется идеально-типическая конструкция. Конструированные социологические понятия идеаль­но-типичны не только в применении к внешним событиям, но и к явлениям внутренней жизни людей. “Предполага­емый смысл” реального поведения в подавляющем боль­шинстве случаев сознается смутно или вообще не созна­ется. Действующий индивид лишь неопределенно “ощу­щает” этот смысл, а отнюдь не знает его, “ясно его себе не представляет”; в своем поведении он в большинстве случаев руководствуется инстинктом или привычкой. Очень редко люди, а при массово-однородном поведении лишь отдельные индивиды отчетливо осознают его (ра­циональный или иррациональный) смысл. В реальной действительности подлинно эффективное, то есть пол­ностью осознанное и ясное по своему смыслу, поведе­ние — всегда лишь пограничный случай. Об этом необхо­димо помнить при исследовании реальности в историче­ской и социологической науке. Однако последнее обстоя­тельство не должно препятствовать образованию социо­логических понятий посредством классификации возмож­ных типов “предполагаемого смысла”, то есть исходя из того, что поведение действительно ориентировано на его субъективно осознанный смысл. В социологическом ис­следовании, объектом которого является конкретная ре­альность, необходимо постоянно иметь в виду ее отклоне­ние от теоретической конструкции; установить степень и характер такого отклонения — непосредственная задача социологии.

Исследователю очень часто приходится делать выбор между методологически неясными и ясными, но нереаль­ными “идеально-типическими” процессами. При такой альтернативе в научном анализе следует отдавать пред­почтение вторым.


следующая страница >>