zabika.ru 1 2 3 4

СОРОКИН Н. В.


ПРИРОДА И ЧЕЛОВЕК В СРЕДНЕЙ АЗИИ

I.

Стояла чудная весенняя погода, когда я и товарища, мой, зоолог, выехали из Оренбурга, направляясь в пустыни Средней Азии.

Оставить цивилизованный край, для того чтобы целые полгода пожить беспокойной бивуачной жизнью, представлялось не особенно привлекательным; но, стоило только вспомнить, какие чудеса, какие нравы, какие страны придется встретить, — и вся неприглядная сторона путешествия стушевывалась, отодвигалась на задний план, и каждый из нас спешил уложиться, старался пораньше выбраться из России, раздражался всяким промедлением...

В силу всего этого, мы весело болтали, сидя в покойном тарантасе. Как-то особенно легко дышалось. Чувство полнейшей свободы заставляло чуть не прыгать на месте.

А кругом расстилалась зеленеющая равнина. Солнце садилось в тучу. Косые лучи обливали всю даль теплым розовым светом. Края облаков, громоздившихся на западе, горели ослепительным блеском. Оренбург скрывался за пригорком. Только белая колокольня виднелась на горизонте.

Пусто было кругом. Ни одного пешехода, ни одной повозки не виднелось нигде, насколько хватал глаз. 

Не успели вдоволь наговориться, как уже стало темнеть. Степь закуталась в сумерках, дорога еле виднелась.

Надо было подумать о ночлеге. Под этим, конечно, не подразумевалась остановка, — совсем нет; следовало только в тарантасе сделать кое-какие перемещения.

В таких дальних путешествиях, каково было наше, когда расстояния считаются тысячами верст, экипаж превращается в постоянное жилище. Само собою разумеется, что привыкаешь видеть в нем все необходимое на известных, заранее избранных местах: ящики с провизией, положим, должны стоять там-то, кожаная подушка — лежать так-то, плед, шуба, шарфы, все принаровлено так, чтобы днем позволяло свободно двигаться, свободно вставать с места, вылезать и опять садиться.

На ночь — все изменяется. Шуба и теплое платье, вообще, вытаскиваются на свет Божий, подушка кладется несколько иначе, чтобы было поудобнее прикорнуть, а ящики с провизией заталкиваются подальше под козлы. Таким образом, в тарантасе делается просторнее и является полнейшая возможность расположиться даже с некоторым комфортом.


То же самое было и в тот вечер, когда мы выехали из Оренбурга. Наше походное жилище должно было не расставаться с нами до самого Самарканда, шутка ли!

Понятно, что мы с необыкновенным старанием озаботились снаряжением этого движущегося кабинета.

Правда, много было хлопот с зоологическими банками, бутылочками, инструментами, ружьями и проч., тем не менее, с наступлением темноты, все пришло в желанный порядок. Я закутался в ергак, совершив уже одно путешествие в Кара-Кумы, и с удовольствием улегся, в надежде отдохнуть несколько от утомительного хлопотливого дня.

Подул ветер из-под тучи. Пыль налетела вихрем.

— Непогода будет! — заявил ямщик, останавливая тройку и вытаскивая из-под себя зипун. Человек, взятый нами из Оренбурга в качестве лакея, последовал его примеру. Некоторое время продолжалась возня. Слышно было, как лошади пофыркивали, звякал колокольчик, гармонично звенели бубенчики.

Наконец, возня на козлах кончилась, тарантас снова застучал по твердой и гладкой дороге, колокольчик залился неумолкаемой трелью, и мы понеслись куда-то в простор и темноту.

Изредка холодный ветер распахивал воротник шубы и дул в лицо. Еще полчаса и дождевая капля щелкнула в лоб. Застегнули кожаный фартук, опустили зонт. Измученные сборами, мы отлично вздремнули.

Очнулись — стоим. Прямо в глаза ударил свет от фонаря. Полосатый, мокрый столб торчал у крылечка с  навесом, а перед нами переминался с ноги на ногу писарь со станции.

Дождь перестал. С крыши звонко стекала вода. Большая лужа перед окном отражала освещенный четырехугольник, занавески и даже густую герань с красными цветами.

Надо было доставать подорожную и, следовательно, немного потревожиться, а затем — опять покрикивание ямщиков, стук колес, подчас порядочные толчки и крепкий безмятежный сон.

Все пространство между Оренбургом и Губерлинскими горами имело теперь, весною, совсем другой вид; не то, что в сентябре, когда мы возвращались из Кара-Кумов. Зеленая трава ковром покрывала степь. В каждой лощинке еще стояла снеговая вода. Целые тучи дичи с шумом проносились над нашими головами.


Приходилось то и дело останавливаться. Зоолог с ожесточением палил из двухстволки и подбирал убитых птиц. Скоро стало тесно от наваленных куликов, уток разных сортов, даже орлов и ястребов, — не было никому пощады.

Не успеешь отъехать версту, слышишь — “стой!”

— Что еще?

— Погодите, погодите!

Зоолог схватывает ружье, приседает, ползет, прячется за камень или куст.

В ясном небе торопливо снует какая-то птичка. Вдруг — залп, птичка падает.

Торжествующий натуралист поспешно хватает добычу и с восторгом несет, рассматривая крылья.

— Ах, какой интересный Caprimulgus! — рассуждает он. — Однако, как странно, что до сих пор летает; обыкновенно козодои показываются в сумерках и прячутся с восходом солнца. И заметьте, есть разница в оперении, сравнительно с нашим видом.

И приходится слушать целую лекцию о Caprimulgus. По неволе увлекаешься, знакомишься с фактами, мне неизвестными, и зорко приглядываешься к полету каждой птицы. Незаметно бежит время.

Между тем, мы въезжаем в Губерли. Холмистая местность делается все выше и выше. Стали попадаться крутые спуски, трудные подъемы. И чем дальше подвигаемся, тем красивее горы. Далеко на горизонте виднеются отлогие отдельные возвышенности; они жмутся друг к другу, сливаются подножиями, опираются боками. Сюда ближе горы круче, скалистее; беловатые обнажения сверкают на солнце.

Мы въехали на высокую вершину, от которой начинается  покатость к ближайшей станции. Отсюда открывается прелестная панорама. Горы большие и маленькие крутые и плоские, с круглыми и острыми верхушками — как на ладони. Видны почти все ущелья, почти все долины. Особенно красивы переливы светлых и темных тонов зелени, когда солнце то померкнет от набежавшего облака, то брызнет целым снопом лучей на зеленеющий откос. Каждый час, каждую минуту, с переменой освещения меняется общий вид панорамы.

Дорога извилисто подымается на пригорок. На его вершине стоит телеграфный столб, точно забежавший вперед, чтобы заглянуть вдаль — не видна ли станция?


Тройка бойких лошадок “одним духом”, по выражению казака, сидящего важно на козлах в картузе с синим околышем, внесла нас на холм и помчалась дальше.

На повороте выглянула белая церковь из-за густой зелени ивняка, сверкнула крестом на синем небе.

Мы покатили по улице. Станица была оживлена, благодаря какому-то празднику. Разукрашенные казачки в самых пестрых костюмах осадили нас у станции, предлагая пуховые платки, известные всей России и даже Европе. Целую зиму сидят женщины над вязаньем тонкой шерсти и продают свое рукоделье чрезвычайно дешево. Платок в 4 аршина (в квадрате), проходящий сквозь кольцо совершенно свободно, стоит рублей 12; меньшие по размеру продаются за 6, 5 даже 3 рубля серебром.

Этим пользуются купцы. Они закупают такой товар большими партиями и везут в Оренбург. Здесь, под названием “оренбургских шалей” сбывают их за 25 и 30 руб. сер., в Петербурге и Москве за них заплатишь 50 и 75 руб., а в Париже, говорят, они ценятся в сотни франков. Барыш, как видите, хороший.

Пока мы торгуемся с женщинами, тройка готова. Несколько казаков держат лошадей.

— Ты, Кирюха, смотри коренную-то придерживай вначале, а то подхватит, замечает станционный смотритель, почтенного вида старик.

— Знам, что делать!.. не учи! — ворчит парень, разбирая вожжи и оправляясь на козлах.

— То-то “знам”. Мотри!

Лошадей пустили. Коренная, почувствовав свободу, взвилась на дыбы, рванула и, поддержанная пристяжными, понеслась как стрела по улице.

Давно уже мелькнула мимо нас последняя хата станицы, давно прогремел под колесами мостик, перекинутый через какой-то ручей, а мы все летим. Ямщик только кнутом поводить, да смотрит вперед не раздавить бы кого. 

Но вот лошади заметно устают. Коренная перешла на быструю рысь; только пристяжные по-прежнему скачут, гремя звонкими бубенчиками.

Проехали еще версты две. Ямщик остановился, слез с козел и начал оправлять сбрую.

От тройки шел густыми клубами пар, широко раскрытые ноздри учащенно дышали.

Дорога пролегала по берегу неширокой речки. Справа и слева отвесно подымались скалы. В ущельях густо разрослись деревья. Желто-зеленые листочки молодых, только что распустившихся, березок рельефно выделялись на темном фоне соседних кустов. Между ветвями сверкала вдали речка, окаймленная высоким зеленым камышом. Кругом было так тихо, что слышалось журчанье ручейка, протекавшего поперек дороги; из каменистой щели утеса, нависшего над нами, пробиралась тонкая струйка воды и где-то падала невидимым каскадом.

В стороне от дороги возвышался каменный столб.

— Это что за столб? — спросил я у ямщика.

— А кто его знат.

— Разве ты не здешний?

— Для-ча нездешний? здешний, и родился тут.

— Разве ты ничего не слышал от стариков, почему столб поставили?

— Нет, не слышал

— Может быть, это какой-нибудь пограничный?

— Может быть и пограничный. Мы почем знам. Мало ли чего на свете делатся, всего не узнаш, только мозг засоришь, коли обо всем знать. Знай только то, что надо знать.

На этом разговор и кончился.

Мы выехали из ущелья. Солнце поднялось уже высоко и начинало припекать порядочно. Ямщик упорно молчал, зоолог перестал стрелять, так как ничего на пути не попадалось.

Наконец, горы расступились, вдали мелкнули строения, церковь и пожарная каланча. Налево сгруппировались старые, уродливые деревья, последние деревья Европейской России. Вот и река Урал с деревянным широким мостом. Мы въезжаем в Орск.

___________________________

Небольшая площадь, на которой возвышается просторная соборная церковь, застроена множеством маленьких деревянных лавочек. Почва устлана толстым слоем сена, соломы и навоза. Толпы киргизов снуют взад и вперед, пешком и верхом на коренастых небольших лошадках. Кое-где видны меланхолические фигуры верблюдов, на которых покачиваясь разъезжают киргизские красавицы с плоским сальным лицом и узкими  глазками. Из кабака слышны веселая песня, непечатная брань, возгласы и хохот. Все это вместе взятое представляет пеструю и шумную картину.


На станции, где мы остановились, нельзя было ничего достать, чтобы утолить голод. Явилась необходимость отправиться в гостиницу, где, по уверению смотрителя, можно достать все во всякое время. Мы пошли отыскивать.

Трехэтажный деревянный трактир, неуклюже сбитый из потемневших толстых бревен и украшенный громадной синей вывеской, угрюмо стоит на базарной площади и заменяет жителям Орска клуб, где можно поесть, выпить и узнать новости. Там собираются торговцы, туда заглядывают богатые киргизы, сюда же попадают проезжие люди (в роде нас), которым негде иначе пообедать. Все это доставляет возможность обмениваться мыслями, слушать разговоры о торговле, политике, городских сплетнях.

По скользкой крутой лестнице взобрались мы во второй этаж и, так как все комнаты или “залы” были заняты, то нам предоставили в полное распоряжение маленькое отдельное помещение, с поломанной мебелью и грязным полом. За то на стене висели две картины весьма интересного содержания: первая, как гласила надпись, изображала “персицких охотников”, сражающихся с африканским слоном, другая — ловлю “жоко — бразильской обезьяны на острове Борнео”.

Как видите, подобные произведения нашего отечественного искусства могут понравиться хоть кому, и мы занимались рассматриванием всех этих разукрашенных уродов с большим вниманием, пока, наконец, не получили долго ожидаемого обеда. Быть может, в другое время, у себя в Казани, такого супа мы бы и не стали есть, но здесь он показался нам очень вкусным.

Утолив голод, надо было потолкаться по базару и купить многое, необходимое в дороге. Делалось это в виду того, что на станциях до самого Ташкента нельзя ничего найти ни за какие деньги, а в Иргизе, Казалинске, Туркестане и других попутных городах, если случайно что-нибудь и найдется, то за это возьмут втридорога.

Таким образом, пришлось еще больше и ближе ознакомиться с базарной жизнью Орска и еще раз убедиться, что этот городок весьма похож на всякий маленький уездный город и ничего оригинального не имеет, исключая киргизов и неразлучных с ними верблюдов.


Уже вечерело, когда мы разместились опять в нашем тарантасе и, напутствуемые благими пожеланиями смотрителя, двинулись в киргизскую степь. Долго оглядывались мы назад, прощаясь с Европой. Не скоро придется нам вернуться сюда обратно. Да и кто знает, суждено ли всем увидеть снова эту церковь, пожарную каланчу, грязный базар?..

Ровной скатертью развертывалась перед нами степь. Множество мелких бассейнов воды, масса дичи и здесь встречались нам чуть не на каждом шагу.

В лицо дул теплый южный ветер. Солнце садилось чисто. На небе невидно было ни одного облачка. С шумом пронеслась вереница диких уток, целая туча скворцов. Высоко в воздухе перекликались орлы, невидимые для глаза. Где-то в сторонке заливался жаворонок.

В последний раз мелькнул вдали Орск. Губерлинские горы синей полоской тянулись на северо-западе и постепенно стушевывались в вечернем тумане.

Степь со всех сторон охватила нас.

Мы были в пределах Азии.

___________________________

Все пустыннее и пустыннее становится местность. На пространстве десятков верст не видно никаких поселков. Изредка на далеком горизонте черной точкой выглянет почтовая станция.

Подъезжаете. Бревенчатый дом, да длинные сараи для лошадей неуютно торчат среди голого поля. На заднем дворе стоят высокие горы потемневшего камыша, которым кормят здесь скот; в стороне черной дырой зияет колодец, весьма часто — без воды. Несколько полусгнивших трупов павших лошадей, несколько скелетов и изломанных почтовых телег довершают картину.

А кругом — простор и безотрадность степи. Солнце сделало уже свое дело — все мертво, пыльно и сухо.

От станции до станции подвигались мы на юг, пока не добрались до небольшого местечка с громким названием форт Кара-Бутак. Когда-то здесь содержался передовой отряд наш, на обязанности которого лежало наблюдать за непокойными кочевниками, готовыми при всяком удобном случае поднять голову; теперь времена уж не те, и форт представляет собою группу невзрачных домов и полуразрушенных построек, расположенных на берегу крутого оврага. Перед почтового станцией, на площади стоят длинные одноэтажные казенные заведения с красными железными крышами и белыми стенами, — это лазарет и всякие “управления”. Несколько семейств военных и чиновников, заброшенных судьбою в эту трущобу, развлекаются картами, чтением запоздалых газет и воспоминаниями прошлого. Никакая другая жизнь, конечно, здесь немыслима.


Когда мы подъехали к высокому крыльцу почтовой станции, там стояло рядом два экипажа: один — старый загрязненный тарантас с белым парусинным верхом, другой —  обыкновенная перекладная. Военный господин, в высоких сапогах и форменном сюртуке неопределенного цвета, укладывал в повозку тощий изодранный чемодан, саблю в чехле и подушку в ситцевой наволочке. Какая-то девушка помогала ему.

Седой курчавый ямщик запрягал коренную и сильно суетился около тележки.

— Живее, старый хрен! — кричал сиплым басом офицер, — чтоб в минуту было готово!

Увидавши нас, он приподнял свою белую запыленную фуражку, храбро подошел и с необыкновенноq развязностью затараторил:

— Имею честь кланяться, господа путешественники. И вы тоже в среднеазиатские владения отправляетесь? очень хорошо!... А нет ли у вас папирос?

Я вышел из тарантаса, достал портсигар и подал.

— Благодарю вас. Очень благодарю. Поистощился, все зелье вышло. Пойдемте на крыльцо, пока станут животных выводить. Потолкуем... Позвольте узнать, откуда ехать изволите?

Я сказал.

— Бывал-с и в ваших местах. В юности тоже ведь в университете штудировал права всякие. Но, сообразив, что защитники дорогого отечества имеют больше всех право на все — бросил храм науки. Сядемте-ка рядком, да потолкуем ладком.

Так как вечер был очень хороший, то я согласился на предложение незнакомца поместиться на ступеньку крыльца и послушать его странную речь.

— А вы откуда? — решился и я обратиться с вопросом.

— Из Оренбурга. Переведен теперь в Ташкент. Во время последней войны за Балканами был, Константинополь видел, в лазарете пролежал и победоносно возвратился в матушку Россию. Затем, получив приказ отправиться в азиатский Париж, захватил приличную сумму серебрянников, кои спустил в два вечера, благодаря интригам товарищей, и вот никак не могу добраться до места назначения. Для сокращения расходов на дороге бросил даже своего денщика; пусть, как птица небесная, кормится и до Ташкента прилетит.


Офицер докурил папиросу и забарабанил пальцами по перилам крыльца, глядя куда-то вдаль. Физиономия его носила следы кутежей самых отчаянных; по всему лицу, как на карте железных дорог, расползались во все стороны резкие линии морщин. Рыжие щетинистые усы были какие-то смятые, глаза — впалые, мутные. Трудно было даже приблизительно сказать, сколько лет незнакомцу? На висках и в рыжей небритой бороде сквозила уже седина, а спина довольно сильно изогнулась дугой. 

— В Оренбурге, — продолжал он, — случился со мной казус. Сижу это я на квартире и думаю: где бы взять ковер-самолет, чтобы без прогонов пролететь две тысячи верст?.. В карманах пусто в желудке — тоже, в папироснице — не больше... Вдруг входит денщик, мой верный Санчо-Пансо, и говорит: “Ваше благородие”. — Чего тебе? — “Когда же мы выезжаем?” — Убирайся к чёрту, пока морда цела. — “Оно так-то так, а все-таки ехать нужно”. — Пошел вон, говорю. — “А вы не извольте сердиться, ваше благородие, а лучше у меня дурака спросите совета, я научу”. — Что же это ты, скотина, смеешься надо мною, что ли? — “Боже сохрани смеяться, ваше благородие; а только возможность есть” — Какая? — “А вот какая, ваше благородие. Был я, значит, на почтовой станции. Вижу — барыня сидит на крылечке, на тарантас не запряженный поглядывает и горько вздыхает. Я что-то спросил — она ответила; разговорились. Узнаю, что барыня с горничной в Ташкент едет, да одним-то без мужчины страшновато.

Я и говорю: мы, мол, с барином, тоже туда на днях собираемся. Уж так этому барыня обрадовалась, что и сказать невозможно! Пойди, говорит, голубчик, узнай у господина офицера, не хочет ли я его даром довезу? пусть только свою казенную подорожную представляет, чтобы остановки на станциях никакой не было, а все расходы мои”. Конечно, я на такие кондиции согласился и взыгрался, как младенец во чреве. Через два часа все было улажено, уложено и... мы двинулись. Сначала шло прекрасно; до Орска я ухаживал за барыней (оказавшейся вдовицей и домовладелицей в Ташкенте) ел, спал, но... не пил. В Орске пропустил штофик, другой... барыня нос завернула, пьяницей обозвала. Я, не говоря дурного слова, плюнул на это и стал отчаянно ухаживать за горничной, которая была и покрасивее, и помоложе. Тут уже пошла баталия настоящая; хуже чем под Плевной приходилось. Однако, я все крепился, пока не доехали до сего самого форта Кара-Бутакского. Здесь уж признаться я немного лишнего за галстук залил и что-то непотребное брякнул. И вот, полчаса тому назад услышал из уст прелестной: “Берите ваши пожитки и отправляйтесь одни; мне пьяниц, дескать, не надо!” Таким образом, я остался между небом и землей, с тремя рублями в кармане, и как доеду — одному Аллаху известно!... О, женщины, женщины! до чего доводит ваша ревность!... Разозлилась барыня даже за то, что Маша укладываться мне помогала... Так-то-с!


Слушая рассказ офицера и глядя на его довольно подозрительную фигуру, мне пришло в голову: а ну как он до самого Ташкента будет приставать к нам, будет денег просить, табаку, и так далее? Я решился тотчас же отделаться от непрошенного знакомства и встал, намереваясь уйти в комнату для проезжающих. 

— Куда же это вы? — спросил рассказчик.

— Мне надо... я думаю чаю напиться. Необходимо распорядиться.

— Гм. Жаль, что не вместе поедем. Впрочем, я где-нибудь вас подожду на станции... Прощайте.

— Прощайте.

В комнате, в которую я вошел, на одном из столов уже пыхтел самовар, зоолог суетился около чайника, вынимал из синей сахарной бумаги жареную холодную курицу.

У другого сидели две женщины. Одна — пожилая, некрасивая, уже “поблекший жизни цвет”, другая — молодая горничная, помогавшая офицеру укладывать его пожитки в перекладную.

Не успели мы выпить по одному стакану чая, как вошел офицер. Дама отвернулась в сторону.

— Ну, Маша, прощайте-с! — обратился он к предмету своих ухаживаний. — Не вспоминайте лихом... А вам благородная дама... делаю вам реверанс.

И он комично присел перед вдовушкой, придерживая фалдочки своего сюртука, наподобие дамского платья.

— Даже и взглянуть не хотят!... о, жестокая!... Прощайте, господа... где-нибудь еще встретимся! — отнесся словоохотливый защитник отечества к нам.

— Впрочем, дайте-ка папироску на дорогу... Благодарю. Да знаете ли что? Налейте-ка мне стаканчик чая, что-то в горле пересохло... Побеседуем немного, а перекладная подождет.

Делать нечего, пришлось угостить.

— И так, вы едете в Ташкент. Я отыщу вас там непременно. Покажу все, что пожелаете... Хороший город. Живут там “Ташкентцы”, народ прославленный господином Щедриным. Надо однако заметить, что все это прекрасные люди, а если немного горячи, так ведь это необходимость заставляет. Разве азиаты иначе послушают вас, если вот этого инструмента с вами не будет?


И он вынул из голенища сапога казацкую нагайку.

— У меня, благодаря этому волшебному жезлу, всегда всего довольно. Как только ямщик или смотритель станции заартачится, я сейчас легонько по спине штук десяток влеплю, и все является — и лошади, и повозка, и провизия. Согласитесь сами, господа, что мы русские происходим от варягов; нас азиаты призвали в незапамятные времена, чтобы водворять между ними порядок. Таким образом, уже тогда имелось два сословия: чернь и господа; мы — господа, потомки варягов, а чернь — до сих пор осталась азиатами. Этот простой народ одинаков везде, и в Азии, и в Европе, стало быть и мы должны быть одинаковы в Европе и в Азии. Сам закон природы требует, чтобы мы и  теперь водворяли порядок, а он может существовать только там где процветает нагайка. Все это я давно испытал и желаю быть верным своим принципам; будучи убежден, что я варяг и ничего больше — сыплю нагайкой направо и налево, и совесть моя покойна. Смеяться над моими убеждениями невозможно; это было бы святотатством.

Смотритель вошел и доложил, что лошади господину офицеру уже давно готовы.

— Хорошо, сейчас выйду! — мрачно крикнул варяг, допил не спеша чай, дружески простился с нами, “сделал ручкой” обиженной даме, ущипнул мимоходом горничную и звеня шпорами вышел из комнаты.

— Какой нахал, отвратительный пьяница! — процедила сквозь зубы дама, не обращаясь ни к кому в особенности.

Через полчаса, выждавший, когда стук офицерской перекладной затих в отдалении, мы попросили смотрителя позаботиться и о нашем тарантасе.

Уже совсем стемнело, когда мы уселись в экипаж. В казенных зданиях замигали огни. Из оврага потянуло свежестью. Тронулись.

Ямщик осторожно спустил с горы, с криком взлетел на противоположный крутой подъем и бойкой рысью покатил по гладкой и ровной степи.

Закат еще слабо алел. Звезды мерцали в вышине. Млечный путь резко выделялся на темном небе. Долго толковали мы о варягах.


___________________________

Было далеко за полночь, когда наш тарантас остановился у какой-то станции. Подобные остановки до сих пор нисколько не мешали нам спать, так как прогоны были уплачены до самого Иргиза и нашему человеку, дремавшему на козлах, приходилось только показывать подорожную. Но, на этот раз мы испуганно повскакали с своих мест. У подъезда слышались крики, брань, что-то вроде стонов и оханья.

Приподнявши немного кожаный фартук, я скоро догадался в чем дело — здесь свирепствовал варяг, водворял порядок.

— Я тебя засеку, скотина! — ревел он. — Подавай сейчас! Ты украл, негодяй!

— Помилосердствуйте, ваше присходительство, — отвечал плачущий голос, — ей-Богу, не видал!

— Врешь, подлец! я помню, что у меня было шестьдесят копеек медью в кармане. На прошлой станции сдачу получил, сам водку покупал у смотрителя. Выехали мы — я уснул; вдруг просыпаюсь — денег нет! Кто же, спрашивается, мог стянуть, а? Кто, кроме тебя, в перекладной сидел, а?

— Может, вы, ваше сиятельство, обронили как...

— Молчи, животное, а то опять нагайкой откатаю. Чтоб были деньги, иначе под суд отдам, в Сибирь сошлю, в Камчатку.

— Где же я, ваше высокоблагородие, найду их?

— А я-то почем знаю? Чтоб были, и все тут! Ступай, ищи по дороге.

На крыльце, при свете разбитого фонаря, видна была фигура варяга с нагайкой в руках, сзади из дверей выглядывала заспанная физиономия смотрителя, а у ступенек скучилась целая толпа оторопевших киргизов и русских. Один из ямщиков стоял на коленях, без шапки.

На нас никто не обратил никакого внимания. Брань продолжалась, крики офицера становились все громче и громче. Наконец, видя что его денег все-таки нет, он замахнулся нагайкой и кинулся к плачущему ямщику.

Вероятно, нам пришлось бы увидать возмутительную сцену, если б в это время из темноты вдруг не послышался голос:

— Вот они, деньги-то твои, ваше благородие.


Все оглянулись. Нагайка опустилась, ямщик вскочил на ноги. Показался киргиз; в протянутой его руке лежала куча медных монет.

— Где взял, мошенник? — окрысился на него офицер.

— Да в перекладной нашел. Ты сам должно быть рассыпал, как пьяный спал.

— Вот я тебе задам “пьяный”! Ишь, узкоглазая свинья! Давай-ка сюда, посмотрим.

Началось сосчитывание суммы, которая оказалась вся сполна.

— Ну, хорошо. Пошли вон. Эй, смотритель, лошадей! Толпа стала расходиться. Человека два побежали снаряжать новую повозку.

— Ваше благородие, подошел обиженный ямщик, за что же вы даром меня-то опозорили? Ведь я десять лет на станции служу, и никто меня вором не называл. За что же?

Офицер повернулся к нему и захохотал во все горло.

— Вот дурак-то! Да ты чего пристал ко мне?

— Да собственно за что...

— Убирайся, болван, пока морда цела. Эк, дворянин какой отыскался, и побить нельзя, что ли?

— Про это я, собственно, не говорю, ваше благородие... а за что, значит, вором обозвали?

— Повторяю тебе, что убирайся пока морда цела. Варяг важно направился в комнаты.

Почесал ямщик у себя в затылке, надел шапку и молча пошел к измученным лошадям, которые стояли у забора, понуря головы... 

Мы подъезжаем к Иргизу. Там, вдали, можно уже рассмотреть церковь с зеленой крышей, длинные строения крепости, почерневшие избы и домики...

Степь здесь уже совсем желтая, выгоревшая. Там и сям по ней, как шарики, бегают какие-то серовато-желтые, довольно крупные животные. Они быстро скрываются в свои норки. Некоторые, находящиеся от нас в почтительном отдалении, стоят на задних лапках и издают резкий, пронзительный свиста. То сурки.

Конечно, зоолог стреляет чуть не в каждого.

Но, не смотря на то, что заряды попадали в цель, нам не удалось захватить ни одного сурка. Животные скрывались в норы и подойдя к отверстию их жилища, можно было слышать жалобный писк раненых.


Уже совсем под городом, в стороне от дороги, лежал мертвый верблюд, раскинув мускулистые ноги. Штуки четыре громадных грифов с голыми головами терзали его внутренности, рвали мясо.

Мы остановились. Ружье было направлено из тарантаса. Грянул выстрел. Птицы испуганно замахали крыльями, но подняться не могли. После тщетных усилий покинуть землю и убраться по добру по здорову, они неуклюже и как-то боком побежали по степи и исчезли в ближайшей канаве.

— Обожрались, проклятые, — заметил ямщик. — Их у нас много бывает. А уж жадные какие — страсть!

Зоолог был не в духе от неудачной охоты и молчал.

Проехали в брод мелкую, но довольно широкую реку Иргиз, поднялись на крутое песчаный берег и очутились в городе.

На площади у длинного строения, покрытого камышом, стояли две пушки, ходил часовой. По единственной порядочной улице разгуливали куры, свинья с поросятами, флегматично жевала пестрая корова.

Стук нашего экипажа несколько потревожил жителей; десяток окон растворилось, головы мужчин и женщин выглянули и с любопытством рассматривали экипаж и пассажиров. Две-три собаки с лаем бросились к лошадям, стараясь схватить их за морды. Я думаю, нечего и прибавлять, что с прошлого года здесь незаметно было никаких перемен. Мне показалось даже, что изломанная повозка без трех колес, стоявшая тогда на улице близь дома, где мы прожили несколько дней, так и осталась на том же месте и с одним колесом.

В Иргизе надо было прогостить с недельку, а потому мы с зоологом наняли частную квартиру. 

В прошлом году (1878), когда мы проходили пески Кара-Кумы, мне не удалось собрать даже плохонького гербария, так как, благодаря позднему времени года, все растения были похожи скорее на розги. Само собой разумеется, что, попавши теперь в Иргиз в мае месяце, следовало попробовать пройти отсюда в Кара-Кумы и взглянуть на флору в летнем ее одеянии (весенние растения уже отцвели).

Но, для этого, чтобы исполнить свое желание, необходимо было, во 1-х, запастись опытными проводниками, знающими местность, и, во 2-х, достать верблюдов, без которых передвижение по пескам немыслимо.


С целью устроить свои дела, я тотчас же по прибытии в город отправился к исправнику.

Не успел отойти от квартиры несколько шагов и — невольно остановился: по ту сторону улицы, в мундире, с длинной саблей и в белых перчатках, важно выступал варяг.

Я выждал, пока он не завернул за угол, и с облегченным сердцем двинулся дальше.

Исправник, толстенький человечек, жалующийся постоянно на свое нездоровье, на какую-то хроническую болезнь, принял меня очень радушно.

За стаканом чая пришлось ему изложить наши планы. К сожалению, меня постигло полнейшее фиаско: киргизы откочевали от города верст за двести, и, следовательно, найти их было не особенно легко. К тому же, по уверению людей знающих, в мае в Кара-Кумах растет какая-то трава “джаман чуп”, очень вредная для верблюдов; вследствие этого никто не решился бы повести нас в пески ни за какие деньги.

Эта неудача была крайне для меня неприятна. По счастью, исправник указал на то, что в окрестностях Иргиза, верстах в 30-ти в сторону, начинаются пески урочища Джар-Булак, строение которых совершенно тождественно с Кара-Кумами; мало того, они составляют как бы остров, отделившийся от последних.

Поблагодарив за любезное и обязательное указание, я уже собирался уходить после пятого стакана чая, как вдруг в соседней комнате послышались шаги.

— Кто там? — спросил исправник.

Вместо ответа, полуотворенная дверь распахнулись, и на пороге показался во всем своем блеске и величии — варяг. Я окаменел.

Не замечая меня, свирепый офицер подошел к хозяину.

— Что вам угодно? — проговорил несколько удивленный исправник.

— Мне нужно от вас известного рода одолжения, — заговорил вошедший, крутя рыжий ус. 

— Какого одолжения?

— Я потерял свои деньги и мне не на что ехать в Ташкент. Я попросил бы у вас небольшую сумму. Больше ничего-с.

Мы оба рот разинули.

— Откуда же, наконец, у меня деньги возьмутся? — вспылил исправник.


— Но согласитесь, что я не виноват, если я потерял свои деньги.

— Положим, что так; но у меня есть своя семья. Не обязан же я давать в займы всем господам проезжающим.

— Милостивый государь, — перебил воин и нахмурил брови, — я не “все”; я возвращаюсь из-за Балканов, где проливал кровь за великое дело освобождения славян.

— Мне это все равно, но у меня денег нет.

Прошло несколько секунд молчания.

Наконец, — продолжал освободитель славян, — у вас есть суммы, назначенные на экстренные расходы; дайте мне немного из этих сумм.

— Они назначены, как вы сами заявляете, на экстренные расходы, следовательно, вам я уж никак не могу одолжить из них ни одного рубля.

— Гм. Стало быть, я напрасно обращался к вам?

— Совершенно напрасно.

— Странно!... весьма странно!...

И, сверкнув глазами, варяг, не попрощавшись с хозяином, исчез в дверях.

Исправник посмотрел на меня вопросительно.

— Вас это удивляет? — спросил он. — А мы так привыкли. Подобных господ можно считать десятками. Они все “теряют” деньги и не смотря на это всегда умудряются без них добраться до Ташкента. Уж как им невидимые силы в этом помогают — никому неизвестно.

Распростившись с любезным исправником, я отправился к воинскому начальнику г. Ч. Этот человек, с которым я познакомился здесь же, в прошлом году, принадлежит к числу вырождающихся у нас хлебосолов-хозяев. Попавши к нему, нельзя уйти не позавтракав, а потом, после завтрака, следует сытный обед, а потом и ужин. И сидите вы целый день, едите и пьете до отвалу, и слушаете занимательные рассказы.

В Иргизе нет ни одного человека, который бы сказал о г. Ч. что-нибудь дурное. Везде его принимают с распростертыми объятиями, везде приглашают то в качестве гостя, то в качестве крестного, то, наконец, посаженного отца.

Полненький, живой, с добрыми глазами, посеребренный сединой, в туфлях и белом кителе, — он не знал куда меня посадить, чем угостить. 


За дымящимся блюдом необыкновенно вкусной дичи, запивая превосходным портером и рейнвейном, милейший хозяин сообщил между прочим:

— Сегодня, знаете, расстроил меня один проезжий офицер. Приходит ко мне, говорит: “деньги потерял, ехать не с чем, до Ташкента добраться не могу”. А там больная мать сына ждет героя забалканского. Ужасно жалко стало.

— Что же, вы дали что-нибудь? — спросил я, — пораженный до нельзя.

— Да, дал не много... Конечно, что мог, — смутился добряк. — Не хотите ли крылышко? ради Бога, возьмите же! Ведь с дороги надо есть побольше! Пожалуйста, вот этот кусочек!.. ради Бога!

Поздно кончилась наша трапеза.

Передавши и г. Ч. свои замыслы на счет песков, я получил в ответ, что к моим услугам вся его команда, что он мне доставит и кибитку, и лошадей, и солдат сколько угодно.

Поблагодарив за все добрейшего толстяка, я вернулся, наконец, к зоологу, который уже начал беспокоиться о моей участи.

Обрадовавши моего спутника обещанием самой комфортабельной обстановки во время житья в песках, я потушил свечу и заснул как убитый.



следующая страница >>