zabika.ru   1 2 3 4

III.

Дорога была нам знакома по прошлому году. И теперь, как тогда, передвижение могло считаться сносным только до станции Терекли; отсюда, же начинались мучения для всякого путешественника: лошади заморенные, да и то в весьма ограниченном количестве, верблюды — еле живые; прежде чем сдвинуться с места приходилось ждать по несколько часов, торговаться, хлопотать, даже браниться. Особенно удивляешься тому, что пространство в 9 верст превращается (по столбам) в 12, 12 — в 15, и т. д. Конечно, прогонная плата взимается за последнюю цифру. К довершению всей прелести, станции построены из глины (а не из бревен, как до Терекли), стены лопаются, крыша проваливается и, в конце концов, вся усадьба исчезает под налетевшим песком. Поэтому, сплошь да рядом, около развалившейся постройки торчат две или три джуламейки (кибитки); в одной из них помещается казенный стол с “жалобной” книгой на длинной веревочке, висит портрета государя, расписание или, лучше сказать, описание предстоящего пути с указанием вымышленного числа  верст. Много бед причинило нам и то обстоятельство, что мы не запаслись казенной подорожной.

В силу всего сказанного будет понятно, почему мы медленно двигались, делая не более 40 верст в сутки.

Но вот и Аральское море — такое грустное и тихое на вид. Маленькие волны плещутся на низкие песчаные берега, взбивают грязную пену, выбрасывают живых и мертвых ракушек. Там и сям по окраинам заливчиков тянутся белые полосы высохшей соли, торчат кусты гребенщика. Какие-то длинноногие кулички бегают по взморью, слабо попискивая и подымаясь тучей при приближении человека.

Мертвая природа оживляется еще почтовой станцией с разбитыми окнами, стогом гнилого камыша на дворе, да воем старой голодной собаки. За исключением таких грустных доказательств присутствия здесь человека, все мертво или, по крайней мере, мертвенно.

С удовольствием заметили мы, наконец, на горизонте ряды пирамидальных тополей. То был Казалинск, там сверкала Сыр-Дарья.


___________________________

Город уже носит на себе отпечаток восточного. По улицам часто наталкиваетесь на караваны верблюдов; почти на каждом шагу можете встретить ишака (осла), нагруженного всякой всячиной или же несущего на своих выносливых плечах громадного хивинца в громадной бараньей шапке; ноги всадника чуть не касаются земли. Базар запружен киргизами, в маленьких лавчонках сидят бухарцы с азиатскими коврами, халатами, голубой посудой... Пахнет кунжутным маслом, слышатся гортанные звуки непонятного разговора. Тощие собаки шныряют между народом... И все это суетится в облаках густой пыли.

Но, стоит вам отъехать подальше от базара, и вы попадаете в сравнительно широкие улицы, любуетесь комфортабельным домом “начальника”... Мимо пронеслась щегольская коляска (хоть несколько и старомодного фасона) богатого купца, запряженная парою вороных лошадей, приведенных из Симбирска. По тротуарам спешит куда-то казак, несут ящик два матроса, гуляет дама с зонтиком. Одним словом — Европа, да и только. Правда, на площади, на которой стоит церковь, лежат дохлые кошки, но... без этого украшения не обходится ни один русский город.

Если вы проберетесь на берег Сыра, вам бросится в глаза целая масса глиняных низких построек — это мастерские Аральской флотилии; они редко работают все, но за то машины чисты, блестят как новые... На реке дремлют баркасы, медленно разрушаются дряхлые пароходы. Мне рассказывали, что в свежий ветер опасно выезжать на этих стариках в море, так как никто не может поручиться за крепость и надежность представителей нашего азиатского флота.

Таков в общих чертах Казалинск или Казала, как его называют туземцы.

По пыльным улицам промчались мы до гостиницы. Она вся состояла из коридора и четырех номеров, расположенных по два, на каждой стороне. Окна без занавесок, глиняные полы без ковров, твердая и изломанная мебель — таково убранств этих комнаток. Прибавьте ко всему этому миллионы мух и какой-то особый специфический запах, и вы будете иметь полное представление об единственной гостинице города. Около крыльца стоял небольшой тарантасик, запряженный парой верблюдов. Высокий, стройный господин, с седыми усами, стриженными белыми волосами на голове и умным взглядом укладывал вещи. Ему помогал миловидный мальчик в голубой шелковой рубашке, кучерских шароварах и изящных высоких сапогах. С первого же взгляда поражала у этого юноши высокая грудь и чрезвычайно сильно развитая бедра.


Седой путешественник обернулся к нам. Одет он был в инженерный китель, сшитый не без щегольства; толстая золотая цепь солидно лежала на груди. Надвинув на свой красивый нос pince-nez и удовлетворив своему любопытству, он снова принялся за дело.

Мы заняли номер, умылись и с жадностью принялись за чай.

Вдруг дверь отворилась и на пороге показался инженер.

— Извините пожалуйста, — обратился он, — что я вас обеспокою. Не можете ли разменять мне десятирублевую бумажку?

Завязался разговор, пошли взаимные расспросы. Оказалось, что инженер едет в Петро-Александровск через Кизыль-Кумы, что он возвращается из Питера, куда наведывался к своему семейству; жена его постоянно живет в столице и занимается воспитанием детей, а он, по обязанностям службы, обречен томиться на берегу Аму-Дарьи.

— Такая трущоба этот Петро-Александровск, — говорил наш новый знакомый, — что и выразить вам не могу. Только и развлечения, что съездишь за 30 верст в Хиву, к хану. Я с ним большой приятель. Сидим и пьем шампанское, запиваем пуншем и спим. Везу ему в подарок стереоскоп с нецензурными картинками... Ужасно любит. Общества у нас совсем нет, каждый живет особняком или же в карты дуется... Женщин свободных — ни одной, все законные супруги... Можете себе представить!.. По счастью теперь в Оренбурге удалось мне достать одну сиротку... чай заметили?.. в мужском костюме?.. Славная девочка 15 лет... Очень обрадовалась, когда я предложил ехать со мной. Подумал, отчего не сделать доброе дело? Ведь умрет с голоду... А тут будет и ей хорошо, и мне хорошо... Ну, однако, прощайте!.. Совсем зарапортовался!.. Будете в Петро-Александровске — не проходите мимо! Addio!

Инженер ушел. Мы вышли на крыльцо проводить. Киргиз взгромоздился уже на одного из запряженных верблюдов. Седой пассажир закупоривал флягу, из которой только что пропустил себе в горло порядочную порцию.

— Ну, теперь можно двигаться! — прибавил он, влезая в экипаж, где уж сидел юноша с высокой грудью. — Тебе, Наташа, хорошо сидеть?.. а?..


Наташа сконфуженно прижималась в угол. По всему было видно, что костюм ее стесняет, что она не вошла еще в свою роль; она не знала куда девать руки, как протянуть ноги; мужской картуз падал с головы, коса расплеталась.

— А ведь разлюбезное дело, господа, этот наряд!.. Что может быть удобнее для дороги?.. Ну, разве годится куда-нибудь длинная юбка, корсет и всякая дребедень, когда приходится тащиться две недели в тарантасе... Итак, до приятного свидания!.. Ну, айда!..

Киргиз дернул за веревку своего верблюда, ударил подручного. Животные жалобно завыли, фыркнули, и медленно, нехотя, потащили экипаж...

— Ну, уж народец, — проговорил зоолог. — Что это за типы!.. Один курьезнее другого...

Долго оставаться в Казалинске нам не пришлось. Мы живо окончили наши дела и тронулись в путь.

___________________________

Вот и Кара-Тугай — одинокая станция, крайний предел нашего прошлогоднего путешествия.

Взойдя в комнату, живо припомнилось веселое общество товарищей, споры о пройденных Кара-Кумах, самовар, даже петые в то время романсы.

Теперь... комната была пуста, ветер свистел в трубе. На дворе поднималась буря. Не смотря, на то, что часовая стрелка показывала два часа дня, наступила совершенная темнота — хоть свечу зажигай. Солнце спряталось; в воздухе вертелись тучи пыли, из соседних Кара-Кумов мчались по земле целые барханы... В двух шагах трудно было рассмотреть что-нибудь.

Благодаря этой буре, мы едва добрались до форта № 2, где прождали до утра. Форт ничего особенного не представляет: несколько домиков, образующих две-три улицы, да небольшое  глиняное укрепление — лепятся на берегу Сыра. Достать здесь что-нибудь, исключая курицы и черствого хлеба, нам не удалось.

Свежее утро, наступившее после ветреного дня, чистое небо, прозрачность дали — помирили нас с судьбой. Мы двинулись дальше. Стали попадаться большие такыри, т. е. затвердевшие солончаки, по которым легко катился наш тарантас. Гребенщик и саксаул образовали по дороге целые рощи!


Выехавши на ровную плоскость, мы молча ежились от утреннего холодка, как вдруг зоолог засуетился и схватил ружье. Шагах во ста от нас стояла пара чернохвостых антилоп, щипля травку. Грациозные и изящные они освещались розовыми лучами восходящего солнца и испуганно навострили уши, гордо подняв красивые головки.

Но, вероятно, животные догадались об опасности, которая им грозила, потому что едва блеснул ствол ружья, они с быстротой молнии скрылись из вида.

Не прошло получаса, как натолкнулись на несколько штук сайгаков. Эти, однако, еще быстрее умчались прочь, подбрасывая задом и поднимая столб пыли.

Между тем, вдали на горизонте показались строения, зазеленели деревья; стали встречаться верховые казаки, киргизы, стада баранов. Потянулись огороды. Мы подъезжали к форту Перовского или Ак-Мечети, городу основанному в 1853 на месте коканской крепости, взятой штурмом оренбургским генерал-губернатором, графом Перовским.

___________________________

И здесь вы встречаете длинные й короткие глиняные домики, почти плоские крыши, азиатский базар, громадное количество солонцеватой пыли и такую же неряшливость жителей, как и в Казалинске.

На берегу Сыр-Дарьи помещена крепость с подъемным мостом, засоренным рвом и остатками полуразрушенной башни, которая, как кажется, есть единственное напоминание о прежней Ак-Мечети.

Но меня интересовал не город, а нечто другое. Дело в том, что если вы, читатель, посмотрите на карту наших среднеазиатских владений, то заметите около Перовска сильное разветвление Сыр-Дарьи на множество рукавов. От этого русло затягивается илом, зарастает камышом и река отступает влево все больше и больше; самый крайний широкий рукав называется Джаман-Дарья. Таким образом, существует громадное урочище, состоящие из целого лабиринта извилистых узких каналов и множества островов, непроходимых и необитаемых. 

Так как между Казалинском и Чиназом ходят пароходы, при чем они направляются через Джаман-Дарью, то, само собою разумеется, неоднократно поднимались вопросы о возможности расширить русло, очистить его от камышей, углубить фарватер и проч. Конечно, прежде чем приступить к делу, следовало бы изучить эти недоступные места, узнать причину отклонения реки и, вообще, проникнуть глубже в таинственный Кара-Узяк (как называют туземцы). Не зная ничего почти положительного, приходилось слышать много баснословного о Кара-Узяке. Говорили, например, будто острова, поросшие камышом, передвигаются ветром то в одну, то в другую сторону; что каналы, как живые, то суживаются, то расширяются; будто путешественник, возвращающийся назад из лабиринта, может натолкнуться на не существовавший до этого времени остров или же может быть легко затерт надвинувшимся берегом... Одним словом, разговора было много, но положительных сведений не существовало.


Все это возбуждало мое любопытство, и я решился пробраться в сказочную местность. Само собою разумеется, что мне и в голову не приходило изучить Кара-Узяк во всех отношениях, просто хотелось предпринять экскурсию с ботанической целью. Чтобы устроить свои дела, надо было, однако, похлопотать у начальства.

По счастью, в Перовске жил один офицер, знакомый мне по каракумской экспедиции. Не долго думая, я отправился к нему, был принят чрезвычайно радушно и получил обещание не только устроить все, но даже сопутствовать в путешествии. Кроме того, услышав, что помещение, которое нашлось в гостинице, было крайне плохо, он предложил мне ночевать в пустом здании военного клуба. Конечно, я согласился. Только зоолог не покинул нанятого номера, так как ему пришлось много возиться к коллекциями.

Благодаря сочувствию коменданта, велено было на завтра снарядить для нас железный баркас и предоставить в распоряжение команду, состоящую из шести человек казаков.

Собираться в предстоящую поездку пришлось недолго, поэтому остальное время дня и вечер я провел в компании офицеров за стаканом чая. Самовар кипел без устали и снабжал всех неиссякаемым источником горячего напитка.

За то зоологу было много хлопот. Жара способствовала быстрому разложению убитых птиц и животных, поэтому необходимо было, не теряя ни минуты, снять кожицу, намазать ее нужным составом, записать в книжку под номером, и т. д. Словом, бедный сотоварищ завалил всю свою комнату богатым материалом и полураздетый, с окровавленными руками, вооруженный скальпелем — проработал целые сутки в вонючей атмосфере. Боясь  каких-нибудь случайностей, не надеясь на плохие запоры, он не воспользовался даже предложением ночевать в клубе, вместе со мной.

Но вот наступила ночь. Городишко погрузился в сон. Все как будто вымерло. Тускло сверкали звезды на небе, которое темным колпаком прикрыло нас; их блеск едва проникал сквозь густую тучу пыли, стоящей над домами, над крепостью, над чахлыми городскими деревьями. Говорят, что такой сухой туман держится здесь все лето и только с наступлением зимних дождей мало-помалу оседает.


Причина этого явления заключается в том, что почва здесь (как и вообще в этих широтах Средней Азии) покрыта толстым, почти в две четверти, слоем лёсса. Малейший ветерок подымает целый столб мелких частичек этого мягкого порошка; следовательно, можно себе представить, сколько его взбрасывается на воздух, когда по улице проскачет всадник, проедет почтовая тройка, или пройдет стадо. Пыль, поднятая раз, настолько легка, что держится в атмосфере очень долго; за одну ночь немыслимо воздуху очиститься хоть на половину, а с пробуждением жизни в городе, едва станет рассветать, новые лёссовые тучи заклубятся по улицам.

Итак наступила ночь. Сопутствуемый собеседниками, я отправился на ночлег по большой площади, точно устланной мягким ковром. Ноги тонули, поднятая пыль заставляла чихать, что возбуждало всеобщий смех, шутки, остроты.

Наконец, мы остановились у длинного, низкого здания, со множеством окон. Ощупью отыскали дверь и вошли. Затхлый воздух так и ударил в нос.

— Вестовой! — крикнул М. (гостеприимный офицер, схлопотавший мне ночлег).

— Вестовой! — откликнулось эхо и покатилось по всем пустым комнатам.

Где-то вдали сверкнул свет и показался заспанный солдат со свечей в руках.

Мы вошли в зал. Длинный, узкий, со множеством окон без мебели, он показался мне каким-то громадным фонарем. На потолке висел обыкновенный деревянный обруч (вероятно, снятый с бочки) на четырех “сахарных” веревочках. Ради красы обруч и веревки были когда-то обмотаны и оклеены узкими полосками золотой бумаги; теперь же от нее остались только клочья.

Назначение подвешенного круга, как, вероятно, догадывается читатель, заключалось в том, чтобы заменить люстру, которую, конечно, в этой глуши невозможно достать. Голые стены, обмазанные глиной, во многих местах носили следы трещин;  кое где вколоченные громадные гвозди поддерживали во время надобности зеркала или еще что-нибудь. По углам красовались темные и пыльные гирлянды паутины.


Из залы направо шла дверь (т. е. отверстие двери, без затворок) с полинялыми голубыми портьерами из шерстяной ткани. Комната носила громкое название — дамской уборной. По стенам сделаны глиняные скамьи наподобие лежанок; против входа стоит разбитое трюмо; потолок чернеет от копоти, пыли и паутины.

Посреди этого-то дамского помещения стояла, приготовленная для меня, кровать. Чувствуя усталость, я распростился с моими провожатыми и, в свою очередь, должен был посветить им, выпустить вестового и запереть дверь.

Гулко раздавались мои шаги в пустых комнатах. Половицы гнулись, жалобно стонали. Обходя весь дом, я нигде не нашел никакой мебели, — все было пусто. Только в одной комнате с земляным полом валялись груды декораций, изодранных и испачканных, стояло сухое дерево с привязанными к нему зелеными бумажными листьями, да в углу торчали деревянные копья, картонные латы, меч и всякий театральный хлам.

Впоследствии мне говорили, что антрепренер ташкентской труппы, проездом через Перовск, давал какое-то представление и пользовался для этой цели клубом.

Убедившись, что мне нечего бояться никаких незваных гостей, так как все было заперто, я вернулся в уборную. Но, не успел поставить свечу на глиняную скамью, как на подушку шлепнулось что-то, по-видимому, с потолка.

Оказалась фаланга — большой паук с четырьмя сильными и острыми челюстями. Он очень проворен и своим укушением причиняет нестерпимую боль. Рассказывали даже случаи смерти, последовавшей довольно быстро после ранения этим опасным животным.

Конечно, непрошеный гость был тотчас же раздавлен. Но, через пять минут шлепнулась другая фаланга, потом — третья... Тогда я решил вытащить свою кровать в зал, на средину комнаты. Но при этом передвижении поднялся такой гул в пустом необитаемом доме, что, казалось, весь город должен был быть разбужен.

Наконец, я улегся. Воцарилась мертвая тишина. Множество окон смотрело на меня точно громадные четырехугольные глаза; углы закутались в тяжелый мрак...

Целую ночь приходилось прислушиваться, оглядываться, ожидать, что вот-вот явится откуда-нибудь фаланга. Каждый, я думаю, испытал как нехорошо спится вообще на новом месте; 


<< предыдущая страница   следующая страница >>