zabika.ru   1 ... 2 3 4

[39] можно судить поэтому, на сколько дурно дремалось мне при описанной обстановке. Только сильное утомление заставило забыться перед восходом солнца.


___________________________

За зеленый мыс уходит Перовск. Над городом стоит густая красноватая пыль. Свежий ветерок дует прямо на встречу. Наш железный баркас без шума несется по течению.

Сыр-Дарья, подернутая легким утренним туманом, гладка как зеркало; все предметы на берегу — деревья, кусты, верховой киргиз — с необыкновенною точностью отражаются в воде; даже небо, с неуловимыми переливами красного, розового и голубого цветов, как будто окунулось в холодную влагу.

Между тем, как ни одна волна, ни малейшая зыбь не рябит поверхности реки, она несется довольно быстро вперед. Но, это можно заметить только присматриваясь или к берегу, или к какому-нибудь камню, тяжело выглядывающему из воды. Только тогда видно, как вся масса Сыра стремится вперед неудержимым потоком. От этой быстроты вода мутна, почти желтого цвета и дает в стакане большой осадок.

Двигаясь по реке, глядя на ее зеркальную поверхность, то и дело замечаешь как в том или другом месте вода вдруг закипает: покажутся несколько маленьких водоворотов, сольются вместе и подбросивши вверх небольшую пенистую волну, вертясь с легким шумом, несутся дальше. Через минуту все успокаивается и от воронковидной движущейся ямы не остается и следа.

Иногда такое кипение и образование воронки происходит как раз около лодки, и тогда явление наблюдается очень хорошо. Причина всему этому, сколько мне известно, не выяснена до сих пор окончательно.

Между тем, мы двигаемся довольно быстро. Казаки, составляющие нашу команду, аппетитно завтракают; только один из них стоит на руле. Зоолог готовит себе поудобнее местечко. Я веду разговор с М. и Д., офицерами, которые отправились с нами ради прогулки.

— Плохо живется здесь, — говорил Д. — Ни общества, ни книг не имеется. Хорошо тому, кто умеет в карты играть, ему есть возможность убить время; а кто как я, их в руки взять не умеет, тому хоть вешайся на первом дереве! Всякий считает себя вполне счастливым, когда является возможность получить командировку в Ташкент, все-таки на время оживишься; без этого остается запить горькую.


М. был в другом строении. Он задавал множество вопросов, не ожидая ответов, распоряжался “по хозяйству” и фальшиво мурлыкал различные шансонетки, до которых был отчаянный охотник.

— Теперь, я думаю, можно и чайку испить? — обращался он ко всем вообще. — И, знаете, — с мягкими лепешками, прелесть! Или, быть может, поесть говядинки хотите? А то — подождем немного. Провизии захватили много. Не желаете ли папироски? Есть даже сигары, но вы, кажется, их не курите. Лягу, полежу... Вот тут прекрасное местечко! А вы не ляжете?

И, не дожидаясь ответа ни на один из вопросов, запел:

Ребенок... две капли,
Две капли — отец!

По мере того, как мы удалялись от города, воздух делался все чище и чище. Приятная свежесть охватывала тело. Берега, крутые и обрывистые, были покрыты сплошной непроходимой массой колючки — приземистого кустарника, вооруженного гибкими и большими иглами.

Иногда вдруг ветерок приносил удушающий аромат цветущей джидды.

Но, странно, ландшафт пока был мертв. Не слышно ни стрекотания кузнечиков, ни крика птиц. Все точно дремало.

Скоро добрались до места разветвления реки: налево шла Джаман-Дарья, направо — ее рукав, который и образует начало Кара-Узяка. Баркас свернул вправо, путешествие только что начиналось.

Вдруг до моего слуха долетело какое-то странное пение, состоящее из прищелкивания, треска, писка и небольшого числа свистящих ноток.

Я удивленно взглянул на зоолога, а тот уже сидел улыбаясь, поднявши палец кверху, как бы прося не прерывать мелодии.

— Что это такое? — спросил я шепотом.

— Соловей, здешний азиатский соловей... — отвечал он еле слышно.

Пение однако прекратилось. Надо сознаться, что оно не может быть даже сравниваемо с пением нашего соловья, которое мы привыкли слушать в тиши майской ночи; это не пение, а карикатура, жалкое подобие; оно скорее, по-моему, напоминает щебетание скворца.

Едем дальше. На повороте реки из-за куста мелькнуло что-то белое с длинной шеей и скрылось в камышах.

— А это что? — обратился я опять к зоологу.

— Не видел, такая жалость!

— Лебедь обнаковенный, — пробасил рулевой, щуря глаза и глядя вперед...

На отмели сидит громадная темная птица с голой головой и  оканчивает свой завтрак. Завидя нас, она вытянула шею, покачнулась вперед и, расправив длинные крылья, тяжело поднялась на воздух.

— Гриф, — заявил М. — Хотите выстрелить? Впрочем, теперь уж поздно!

Опять кругом было тихо. В небе высоко-высоко чернелся орел и делал большие круги, не шевеля крыльями.

— Здесь должно быть хорошая охота? — спросил зоолог, обращаясь к офицерам.

— Прекрасная, — ответил Д. — Есть кабаны, есть тигры, есть и всякая птица. Да и немудрено: Кара-Узяк совсем необитаем, только рыбаки-киргизы знают немного местность, следовательно, дичь никем не распугивается. Туда дальше, где находятся плавающие острова, тигров очень много.

— А ну как мы наткнемся на этого полосатого зверька? — подумал я. Встреча неособенно приятная!

Тем временем, проток реки, по которому мы следовали, делался все уже и уже; берег понизился, зарос громадным густым камышом. В некоторых местах баркас налетал на мель; тогда казаки прыгали в воду, стаскивали наше судно и путешествие продолжалось.

Были однако и добровольные остановки; выходили на берег разводили огонь, ставили самовар и немного отдыхали в тени камыша... Но все удовольствие отравлялось комарами, которые с необыкновенною назойливостью пробирались в рукава, за воротник и кусали руки, лицо, шею. Приходилось отмахиваться, курить, пачкаться гвоздичным маслом.

Наконец, жара стала спадать, солнце двигалось к западу и надо было подумать о ночлеге.

М., распоряжавшийся экипажем, зорко следил за берегами, отыскивая местечко поудобнее. Однако, это не было легким делом — везде виднелись все камыши и камыши без конца. Мы начинали уже отчаиваться, думали, что нельзя будет развести огонь, как вдруг... о радость! налево показался крутой берег, поросший кустами и снабженный даже небольшой лужайкой.


Пристали. Вбили кол, привязали баркас. Все с удовольствием выпрыгнули на сушу и расправляли усталые члены.

М. сделал даже антраша, прищелкнул языком и начал было:

Когда супруг
Захочет вдруг
Свою супругу
Навестить...

но налетевший рой комаров облепил его окончательно. Напрасно отмахивался он обеими руками, жалящий неприятель наступал храбро и решительно, пока певец не бросился бежать  к баркасу и, отыскавши там густую кисею, не окутался ею хорошенько. Конечно, все это сопровождалось самою ужасною бранью.

Я с Д. хотели было пробраться вглубь острова через кусты колючки, но... сделавши шагов десять, отказались от задуманного плана — миллион шипов вонзилось в наше тело, и мы чуть было не оставили на сучьях все платье.

Между тем, сумерки сгущались быстро. Румянец заката перешел в лиловатую тень. С реки поднялся туман. У разведенного костра присели казаки и мы. Кто грыз хлеб, кто варил кашицу, кто пил чай.

Я ушел на баркас, закутался в кисею и улегся.

— А что тигр не придет? — слышался голос М. — Ведь надо принять меры. Не поставить ли караул? Ребята, надо по очереди не спать и чтоб ружья были наготове.

— Слушаю-с, ваше высокородие, — отвечал голос.

— А вам хочется спать, г. зоолог? Впрочем, еще рано... Что же мы делать будем? Ведь здесь небезопасно, подлый тигр может так подкрасться, что и не заметим. Ведь правду я говорю? Однако — я иду на баркас спать. Прощайте, господа.

О, неужель вас, боги, веселит
Что наша честь кувырком-кувырком полетит?

Спите вы или нет?.. я ложусь, по крайней мере.

Не получивши от меня никакого ответа, в котором он, впрочем, и не нуждался (по обыкновению), M. повозился на своей постели, покачал баркас и умолк.

Не смотря на все желание уснуть, комары не дали даже вздремнуть ни мне, ни товарищам. Не прошло и получаса после того, как мы “разошлись”, как уж все сидели, охали, проклинали судьбу, шлепали себя по лбу, по щекам. Даже кисея не спасала и комары безжалостно вонзали свои жала в наше тело. Шансонетки умолкли, М. ругался.


На берегу потухший костер еле дымился. Укрывшись зипунами, казаки спали самым безмятежным сном; их, как видно, и комары не беспокоили. Только один часовой прохаживался с ружьем между лежащими товарищами и боролся с дремотой.

Сыр-Дарья едва журчала, касаясь железного бока баркаса. Камыши стояли неподвижно; ни одна былинка не шевелилась, ни один листок не шелестел и не прерывал ночной тишины. Изредка темное небо освещалось падающей звездочкой, изредка вспыхивала папироска у Д., и на минуту из темноты выступали рыжие усы и кончик носа, облитые красным отблеском... Дремота одолевала. 

Еще было далеко до восхода солнца, когда мы отчалили. Туман стлался над камышами густой пеленой, холодная влага пронизывала нас до костей; все сидели или лежали молча, не шевелясь.

Вдруг над баркасом с треском пронесся фазан и грузно опустился на другом берегу в темных кустах.

Зоолог вскочил, с отчаянием посмотрел в ту сторону, где исчезла птица, и схватил ружье. Но, увы! фазаны в другой раз не показывались.

Взошло солнце. Проехавши еще несколько верст, наткнулись на полянку, по которой разбросано было несколько кибиток, дымились костры, сновал народ, лаяли собаки.

— Аул, — объявил рулевой, не спуская глаз с маленького

островка, который мы огибали.

— Не остановиться ли? — спросил М. — Рулевой, правь к берегу.

Сейчас напьемся чайку, курочку зажарим, водочки пропустим... прелесть!

Не о том скорблю, подруженьки...

Баркас стукнулся о берег. Киргизы поспешили к нам на встречу, помогли поставить самовар и пригласили поместиться в пустую, еще не занятую кибитку.

От них мы узнали, что аул только вчера расположился здесь для рыбной ловли, что путешествие на баркасе должно окончиться, так как река дальше пойдет все мельче и мельче, делясь на узкие рукава, и что в нашем тяжелом судне нет возможности проплыть в этом лабиринте и двух верст. Последняя новость нас крайне опечалила. Тем не менее, я решился попробовать пуститься в дальнейший путь на какой-нибудь лодке, с гребцами, знающими Кара-Узяк.


На такое предложение киргизы согласились тотчас же, и через час явилась душегубка и два рыбака. Новое суденышко, предназначенное для меня, было узкое и длинное дерево, глубоко сидящее в воде (борт возвышался не больше вершка над поверхностью реки); в носовой части виднелась внушительных размеров Дыра, заткнутая тряпкой; сноп камыша, брошенный на дно, служил местом сиденья. Ко всему сказанному прибавьте необыкновенную неустойчивость — стоило поднять руку или протянуть ногу, как душегубка начинала качаться самым беспощадным образом. Таков был новый экипаж.

Сопутствовать мне решился один Д., хотя, по правде сказать, больше двух пассажиров (кроме гребцов) лодка не могла бы вместить.

Вооружившись берданками и револьвером, запасшись бумагой банками для растений, двинулись. Течение быстро понесло нас от оставшихся товарищей. Киргизы ловко лавировали между отмелями и изредка отпихивались длинными шестами от крутого берега.

Не успели оглянуться, как аул скрылся из вида, а через полчаса влетели в какой-то зеленый коридор: высокий камыш сплетался над головой, под этим живым сводом царствовал мягкий полусвет. Вода, стиснутая берегами и не находя для себя достаточного простора, с глухим шумом неслась дальше и буквальнопроцеживалась сквозь корни и стебли растений. Падете горизонта Сыр-Дарьи становилось настолько сильно, что мы под конец скользили как по водопаду. Здесь киргизы показали свое искусство, — они так ловко вертелись в этих узких коридорах, что мы ни разу не были выброшены на отмель, ни разу не зацепились носом; лодка послушно поворачивалась, шла ровно и точно изгибалась.

Прошло часа два. Узкий проток расширился; среди высоких зеленых стен вода образовала круглый бассейн; вправо выступал глинистый островок. Река здесь как будто стояла неподвижно, ни одна струйка не рябила ее гладкой, зеркальной поверхности. Душегубка пошла медленно. Один из киргизов, стоящий на носу, вытащил со дна лодки длинный трезубец, поднял его высоко над головой, и, перегнувшись за борт, стал пристально вглядываться в глубину. Мы затаили дыхание.


Вдруг трезубец быстро опустился в воду, киргиз налег на его рукоятку и через секунду — на железном острие трепетал громадный усач; сброшенный в лодку, он сильно прыгал, вращал глазами и беспомощно открывал рот.

Рыбак, видя, что добыча может легко ускользнуть из плена, самым хладнокровным образом запустил пальцы ей в глаза и ударил о борт.

На небольшом пространстве и в довольно короткий промежуток времени было, таким образом, убито несколько крупных экземпляров рыбы.

Удивительно, на сколько верен глаз кочевника и силен его удар; необъяснимо то чутье, с которым он отыскивает невидимую для нас добычу; казалось, что вода совершенно покойна, что на ее поверхности нет ни пузырька воздуха, ни струйки, ни тени рыбы, а между тем, именно, в таких-то местах меткая острога находила или жирного сазана, или колоссального усача.

Натешившись охотой, въехали опять в узкий коридор, помчались снова между камышами и, спустя довольно долгое время, стукнулись о дно. Душегубка стала.

Вода по-прежнему неудержимо стремилась вдаль и шипела между камышами, но продолжать путь было уже невозможно.

Киргиз кое-как объяснил нам, что дальше будет все также мелко, и пойдут сплошные камыши. 

Мы взяли длинные шесты, соскочили в воду и пошли в брод, пока не уперлись в зеленую непроницаемую стену. Делать нечего, пришлось вернуться.

В наиболее широком месте канала, на островке, развели огонь Сазаны и усачи, разрезанные на длинные ломтики и воткнутые на заостренные палочки жарились на костре; жидкий горячий жир капал на уголья и распространял аппетитный аромат. Усевшись около лодки, окруженные высоким камышом, мы имели над своими головами только небольшой клочок голубого неба. По нем проносились длинными вереницами громадные розоватые пеликаны, с отвислыми мешками под нижнею челюстью. Они пугливо кидались в сторону, заметивши нас, а один из стаи так близко пролетел мимо, что мы чувствовали веяние его крыльев.

Как ни интересно было посидеть в такой глуши подольше, но... следовало подумать и об отъезде. Против течения подыматься оказалось очень трудно: киргизы цеплялись руками за камыш, притягивали его к себе и, упираясь ногами в душегубку, сдвигали ее, таким образом, с места. Там же, где такая манипуляция почему бы то ни было оказывалась непригодной, пускали в ход длинные и крепкие шесты. Каждый догадается, какими черепашьими шагами тащились мы, не смотря на желание выбраться из этих трущоб до захода солнца. Иногда случалось, что камыш, за который держался киргиз, вдруг вырывался с корнем, и нашу душегубку несло назад, ударяло о берег или же выбрасывало на отмель. Приходилось во второй раз проходить уже пройденное пространство.

Усталость и головокружение окончательно овладели нами. Напрасно мы стреляли, разговаривали, пели чувствительные романсы, бранились с рыбаками — припадки морской болезни, от этих поминутных толчков и покачивания, подступали ко мне все чаще и чаще. Наконец, когда уже я лежал почти в бесчувственном состоянии на связке мокрого тростника, киргиз радостно вскрикнул и указал нам на развернувшуюся картину: река сделалась шире, на левом берегу стоял аул, а около крайней кибитки покачивался наш железный баркас. Однако, в виду наших товарищей, когда оставалось проехать несколько сажень, с нами чуть не совершилось катастрофа, — тряпка, которой заткнута была дыра в дне душегубки, выскочила и вода хлынула в лодку фонтаном. Напрасно искали мы мокрые лоскутья, чтобы ими снова заложить отверстие — куда-то исчезли, а другого под руку ничего не попадалось, пришлось засунуть в щель собственную руку, обернутую носовым платком. Насилу пристали к берегу, где были встречены толпою любопытных киргизов и товарищами, которые начинали уже беспокоиться о нашей участи. 

— Ну, что, тигры вас не сели? — спрашивал М. — А ведь это очень легко могло случиться. Есть хотите? От чая тоже не откажетесь?.. Пойдемте в кибитку, там все уже приготовлено.

Мы с наслаждением расположились на мягком ковре, при свете свечи, заправленной в бутылку.


Ночь наступила темная, холодная. Ветерок тянул с реки. Вдали сонливо перекликались собаки.

___________________________

Обратный путь совершали мы верхом. Все обстояло благополучно. Видели на берегу множество скелетов сомов, которых здесь водится во множестве; попадались черепа, имеющие до двух четвертей в затылочной части. Рассказывают, что не обходится недели, чтобы кто-нибудь из купающихся не исчез безвозвратно, схваченный громадным хищником за ногу.

Проезжая через один аул, расположенный на рукаве Сыра, мы вздумали напиться чаю. У берега покачивалась душегубка; в ней сидел киргизенок лет четырнадцати.

Пока товарищи хлопотали, я вошел в лодку и велел себя везти покататься. Ловко действуя шестом (вместо весла), мальчишка направился в камыши. Вода здесь была покойная, тихая. Вдруг что-то ударило о дно нашей душегубки, громадный темный хвост мелькнул в воздухе и волна хлестнула к нам за борт. Киргизенок чуть не слетел в глубину.

Когда все утихло, мой возница захохотал во все горло.

— Сом!.. Джаман сом!.. Ох, джаман! — твердил он, весело утирая брызги со своего широкого лица.

После этого, я поверил в рассказы об исчезнувших казаках, о пропадающих без вести киргизах.

Такому пресноводному киту, который одним ударом хвоста чуть не опрокинул лодку, ничего не стоит утащить человека в глубину.

Подъезжая обратно к берегу, я увидел, что на отмели несколько голых ребятишек, сидя на песчаном дне, собирают что-то руками и кладут в корзины. Оказалось, что это они ловят рыбу. Способ крайне прост, несколько человек, отходят от берега на известное расстояние, садятся рядом на дно и расставляют ноги. Двигаясь по направлению к суше, они отрезывают всякое отступление мелкой рыбе, которая мечется между коленами и без всякого труда захватывается руками. Согласитесь, читатель, что способ довольно примитивный!

Отдохнувши немного, наша кавалькада направилась к Перовску.

Там пришлось привести коллекции в порядок и, распростившись с любезными офицерами, опять сесть в тарантас. 


М. и Д. провожали нас. Достали лимонада, пили за благополучное путешествие. Наконец, лошади тронулись.

— Прощайте, прощайте! — кричал М. — А что, увидимся ли еще когда-нибудь?

И, не дождавшись ответа, зашагал по улице, мурлыча какой-то мотив...

Текст воспроизведен по изданию: Природа и человек в Средней Азии // Исторический вестник, № 10. 1887

текст - Сорокин Н. В. 1887



<< предыдущая страница