zabika.ru 1

МАСШТАБ

— Двести пятьдесят. Остальное на ваш вкус.

Вкус оказался ни плохой и ни хороший, а вот такой: сыр, зелень, красные томаты, заливная рыбка и здоровый жареный кусок мяса, румяный и сочный, поданный под острым соусом. Кроме того, фрукты. Кроме того, обязательный в таких случаях солёный огурчик — резкий, крепкий, хрустящий.

Выпив в три приёма двести пятьдесят граммов и съев предложенное с аппетитом, незнакомец встал, сказал: «Мерси» — и вышел в зеркальные двери. У дверей стоял какой-то маленький лысый человечек и, задрав глаза на овальную вывеску, читал вслух по складам:

— Трак-тир «Лу-на».

Прочитав, человечек перевёл взгляд на того, кто вышел, оценил его ярко-пунцовый галстук, выпятил нижнюю губу и понимающе закивал. Вышедший аккуратно посторонил чтеца, поскрёб матовую лысину, хмельно засмеялся и пошёл себе, пританцовывая.

Уже через пару минут его можно было видеть на набережной, прогуливающимся вдоль фигурного парапета. Море, как и всегда, было тихим и спокойным, в воздухе парило безоблачное веселье и вечное майское солнышко премило улыбалось. Улыбался и незнакомец, неспешно ступая по белым плитам и напевая из «Влюблённого менестреля»:
Мне благозвучие стихов

струило нежные рулады,

флюиды, трепетно крылаты,

касались дорогих штрихов.
Дойдя до конца набережной, он спустился к самой воде, вытащил из кармана сложенную вчетверо стопку чистых листов, расправил, бросил на тёплый песок, сел сверху. Закурил.

Он сидел и курил, и смотрел в чистейшее лазурное море, блуждая по мраморным волнам нездешней улыбкой, и чудесный его галстук беззаботно съехал куда-то на сторону. Однако если б кто-то в этот момент мог заглянуть ему в глаза, этот кто-то наверняка бы ужаснулся. А потом побежал в ближайший сквер и удавился на первом суку. И все бы на это сказали:

— Он удавился от ужаса.

К счастью, никого кто бы мог такое сказать, поблизости не оказалось. И правильно: нечего таскаться, где попало, и заглядывать незнакомым людям, куда вас не просят. Тем более в глаза.


Между тем владелец пунцового чуда докурил и собрался уже уходить, как вдруг в воде у самой кромки что-то привлекло его внимание. Он протянул руку и взял в пальцы крохотную жемчужинку, бледно-голубую и красоты — непередаваемой.

— Старая знакомая! — воскликнул он удивлённо. — Вот уж никак не ожидал.

Нежная красавица лежала в человеческой ладони. Он приблизил к ней глаза и...

И очень хорошо, что рядом никого не оказалось.
***
Неприятель отступал.

Рота добровольцев, по замыслу командования, должна была форсировать наступление и по возможности захватить плацдарм противника до подхода главных сил.

— И как прикажете его захватывать?— кипятился молодой ротный.— Легко сказать!

Плешивый доброволец, стараясь не смотреть вниз и пряча улыбку, заметил:

— А сдевать твудно.

— И как назло все разбежались! — не унимался ротный. — Хорошо, хоть ты остался.

Глаз предательски скосился на командирские ноги, и улыбки сдержать не удалось:

— Пваститутки, — сказал доброволец задушевно. — Квысы тывовые.

Ротный нервно закурил и заходил по блиндажу. Плешивый давился от смеха.

«Тэк-с, — думал ротный, — что мы имеем? Сколько боевых единиц? А имеем мы одну единицу в квадрате. Что в сумме даёт два. Кстати, сумма квадратов катетов всегда ли равна половине гипотенузы? А биссектриса — это такая крыса. Она бегает... а добровольцы — сволота! Разбежались. И я, осёл, проморгал. Сотню человек, как корова языком... стоп! Ну-ка, ну-ка».

Он застыл на полушаге, осенённый какою-то идеей. Резко повернулся к плешивому и спросил отрывисто:

—Ты по-пластунски ползаешь?

Улыбку как ветром сдуло:

— Пвохо, очень пвохо. Пвактически не повзаю. У меня подагра, — слово «подагра» плешивый всегда произносил чётко, на всякий случай.

«И у меня подагра, надо же!» — подумал ротный, поражённый таким совпадением. Но вслух сказал другое:


— Стыдись! Ты ведь принимал присягу!

Доброволец хитро подбоченился:

— Пвинимать-то я её пвинимал. Но павчики на всякий свучай сквестил, вот так! — и показал, как именно он их скрестил.

Ротный от восхищения даже рот открыл:

«Ух-х, ты! А я, дурак, не додумался. Что ж мне теперь, самому, что ли, ползти? Ну уж нет, никак нет!»

Нахмурившись, он сказал тоном приказным, не терпящим возражений:

— Ну ты, подагрик хренов! Ты свои пальчики для мирного времени прибереги, а то я тебе их так «сквещу», что не вытащишь! Сказано поползёшь, значит поползёшь. И без языка мне чтоб не возвращался, мама плешивая. А ну, пшёл!

Плешивый что-то недовольно пробормотал.

— Что? — переспросил ротный.

— Свушаюсь, свушаюсь.

И старый подагрик уполз. А молодой смял папироску о стол, завернулся в шинель, лёг, не разуваясь, на топчан. И отвернувшись к брёвнам, напряжённо заснул.
***
Неприятель наступал.

Рота ополченцев, по замыслу командования, должна была прикрывать отход главных сил и по возможности удерживать занятый плацдарм.

— Я не панимайт, чем они там думать! — возмущался бравый обер-лейтенант. — Болтать не мешком ворочать!

Рябой ополченец, сделав белые брови домиком, поддакивал:

— Я, я, герр официр.

— Все разбежаться как мартышки! — гневался обер, закидывая ногу на ногу. — Кстати, руди, ты знать, что несчастный Гретхен отказаться спастись побег? Но тепер не об этот. Оставаться ты да я, да мы с тобой. Что есть хоть и не зер, но всё-таки гут.

Рябой был невозмутим:

— Я, я, герр официр. Они все есть гулящий фройлен.

Обер достал из галифе плоскую фляжку, сочно к ней приложился и подумал:

«А вот это действительно — зер гут! Да, чуть не забыл: сколько нас осталось? Хотя, нет, об этом я уже сказал. Про мартышек тоже было. Они что-то там расколотили, корону, кажется. А я раззява! Сотню гуляк проворонил… точь-в-точь как в старинной песенке: «И вóроны куда, скажите, подевались?» Так. Что ещё? А, вот: «Блоха, ха-ха!» Кстати, о птицах: пастор вылетел из кирки, не успев кукукнуть... стоп! Ну-ка, ну-ка».


Обер произвёл ногами изящную рокировку и весело глянул на рябого:

— Зольдат, ты пластун?

Белый домик рухнул:

— Моя твоя не понимает! Их бин больной! Reumatismus. — это слово рябой всегда старался говорить правильно, мало ли.

«И у меня!» — внутренне ликовал обер. Но изрёк строго:

— Во-первый: этот слово на языке великий Гёте говорится через буква «h», вот так — Rheumatismus. Во-второй: ты забивать присяга?

Увидав, что домик начал быстро возрождаться, обер предвосхитил рябого:

— Про свой палчики даже не думать! Я знать этот фокус-мокус, сам делать. Они корош для мирный время. И в-третий: ты тепер ползти на живот, искать колокольня. И сидеть там наблюдатель, куковать мне морзянка: ку-куку-кукуку-ку-куку. Форвардс, рябой фатер, и возвращаться толко мёртвый. Ауфидеркукен!

— Яволь…

И рябой ревматик уполз. А бравый ещё раз приложился к фляжке, разобрал постель, взбил подушку и, раздевшись до кальсон, нырнул под одеяло.
***
Срубленный без единого гвоздя кряжистый мужчина, очень похожий на бригадира, стоя у карты, сердито цедил сквозь зубы:

— Операция по разгрому Бабылевск-Залесской группировки противника вступила в завершающую фазу. Враг деморализован и почти полностью окружён. Чтобы сомкнуть кольцо, нам необходимо захватить и удерживать данный плацдарм, имеющий значение стратегического масштаба, — твёрдый палец ткнулся в карту.

Складки на присутствующих затылках одобрительно заходили.

— В настоящий момент, — продолжал сердитый, — наши передовые части проводят разведку боем, что позволит нам собрать все силы в единый кулак и нанести сокрушительный удар по неприятелю! — стенка содрогнулась.

Латунные затылки заблестели ― победно.

— Я немедленно вылетаю на передовую, чтоб лично руководить ходом операции.

Сердитый почесал кобуру:

— Кто со мной?

Гофрированная латунь моментально окислилась.


— Я лэчу с вами, — вспыхнули в углу стёклянные кружочки, — чтобы лична кантралирават. В палитичиском маштаби.
***
— Посведний ваз спвашиваю: сковько мне жить оставось? — допытывался пластун, вынимая кукушку из поваленной колокольни.

Белый домик был прекрасен:

— Я, я, ни сколько.

— Вот свовочь! — выругался плешивый. — Сковько именно? Февштейн?

— Я, я, ни ку-ку, ни половина ку-ку.

— Ни хвена ты не февштейн, дувной язык, — вздохнул разведчик и, взвалив пленника на спину, подался к своим.

Кукушка на плешивом горбу глуповато улыбалась.
***
Смиренный грешник, он же — бригадир, свесив кобуру до пола, сидел на топчане и был по-хорошему зол:

— Давай его сюда!

Ротный высунулся в низенькую дверь:

— Заноси.

Согнувшись в три погибели, разведчик боем внёс свой трофей в блиндаж и замер у входа, пряча улыбку.

— Хочешь жить? — скрипнул зубами грешник.

— Я, я!

— Рассказывай! — сердитый развернул крупномасштабную карту.

Крыша белого домика упёрлась в бревенчатый потолок. Ну, и язык, само собой, развязался.

Говорил он долго и обстоятельно, тщательно подбирая нужные слова. Намекнул, в частности, что все «разбежаться как мартышки» и что, по его мнению, одного пехотного отделения будет вполне достаточно.

Бригадир схватился за телефон:

— Второй? Говорит первый. Слушай внимательно и запоминай: дай мне третьего. Третий? Передай четвёртому, чтобы пятый немедленно выдвигал в заданный квадрат две колонны бронетехники. Что? Да, две. Что? Нет, кавалерия в резерве. Что? Я же сказал: в резерве! Что? А ну-ка дай мне этого паникёра!

Бригадир оторвался от топчана и до упора надавил на голосывые связки:

— Слушай ты, паникёр!!! Если хоть одна лошадь покинет стойло без моего приказа ― задавлю своими руками! Что? Тебя! Тебя задавлю! Понял!? Что? Ладно, — сбавил он обороты, — самокатчиков можешь подтянуть, чёрт с тобой. Всё!


Дав отбой, сердитый показал на потолок и выскочил наружу.

И тут кукушка, томимая неизвестностью и, очевидно, в надежде на скидку, прокуковала с горба о своём Rheumatismuse. Чем и погубила всё дело. В углу вспыхнули стёклышки пенсне:

— Рэвматизм, гаваришь? Нам таких нитрудаспасобных ваеннапленных дарам ни нада. В расхот.

Белый домик превратился в руины.

— Нихт, нихт, я ведь всё рассказывайт! — орала кукушка.

— Пвохой совдат. Твус. — заметил плешивый.

И, не сдержав мечтательной улыбки, шепнул:

— Вотный, а можно, я овден на спину пвицепвю? Чтоб свои свучайно не ухвопали.

Награда моментально нашла героя.

— Палчики, гаваришь? — блестящее пенсне повернулось к нему. — Скрэстил, гаваришь? Вот так, гаваришь?

Улыбку смыло двенадцатибальным штормом.

— Пвастите, ваше пвеосвященство! Я бовше так не буду! — орал плешивый герой.

— Камандир, вывади абоих. И скажи спасиба, что ты, дурак, ни дадумался. Думать врэд...

Стёклышки внезапно потухли, и с деревянных небес донёсся размеренный усатый голос:

— Уважаемый, ты пачиму впэрёт атца залазишь? Это я ришаю, что врэдна, а что очень врэдна. В гасударствинам, а если нада, то и в миравом маштаби.

Дальше — тишина.

***
— Додумался! — человек в пунцовом галстуке неприятно улыбнулся. — Только не сразу…

Вечерело. Набережная наполнялась людьми. Мелькали улыбки, слышался смех. На учреждении «Дева» зажигались красные фонари. В ближайшем сквере играл духовой оркестр, гуляли парочки, и на первом суку висела табличка: «Свободно».

Странная парочка подходила к трактиру «Луна». Вернее, не подходила, а один подъезжал на другом.

— Певвым девом — водки! — говорил тот, который вёз.

— Я, я! шнапс! — поддакивал седок, глуповато улыбаясь.

— А втовым — оквошки! Ты вюбишь оквошку?

— Я, я! терпеть ненавижу!

Зеркальные двери поглотили закадычных друзей...

Ещё только пару мгновений нежно-голубая красавица вызывала человеческий интерес. Затем незнакомец пожал плечами, шмыгнул носом и легонько дунул на ладонь. И жемчужная кроха неслышно булькнула в море, чтобы навсегда затеряться среди миллиардов себе подобных.

А буквально за углом, в кабинете заведующего рестораном «Козерог», в отсутствие хозяина, кто-то бравый допил свой коньяк, откинулся на мягкие подушки и, поигрывая начищенным до блеска узким носочком сапога, стал не спеша объясняться в любви симпатичной блондинке.