zabika.ru 1

ДОБРОТА


Малая проза

(из сборника рассказов «Миниатюры»)

Автор: Ольга Яковлевна Старокожева, 32 года

Глухая морозная ночь самодовольно навалилась на земной простор у небольшой деревни. Снег покрывалом лег на пашни, превратив их в бескрайние степи, убегающие в темноту. Звезды, разметавшись по черному небу, сквозь серую дымку равнодушно поглядывали вниз.

И такая тишина… Абсолютное умиротворение природы… Как ни странно, все это обычно пугает людей. Их воображение рождает несуществующие звуки и шорохи. Мысли зашкаливают и увязают в паутине страха. Одолевает паника. И человек загоняет себя в ее нутро, нутро собственной бездны.

Молодая женщина с трудом брела по снежной пустыне, с каждым шагом глубже увязая в снегу. Пуховой платой сбился, и светлые пряди тонкими мерзлыми струнами свисали на лоб. Должно быть, ее лицо горело, ибо даже сильный мороз лишь испариной касался щек. Большие валенки мешали идти. Женщина проваливалась в снег, все чаще падала, запутывалась в своей шерстяной юбке. Труднее становилось дышать. Она расстегнула фуфайку и обхватила большой живот. Жизнь… Новая жизнь капризничала и пока легонько выражала свое самое важное, еще неосознанное, но естественное желание.

Женщина согнулась от боли и с тоской посмотрела вперед. Там виднелись деревья, такие же одинокие. Они корявыми стежками соединяли два бескрайних простора: черный небосвод и белую степь. И женщина хотела дойти до этих деревьев. На треть занесенные снегом стволы, словно спасительный причал, виднелись в этом бескрайнем и безмолвном мире. Женщина снова упала. Силы таяли, а до деревьев было далеко. Она перевернулась на спину и посмотрела в небо. Сухие снежинки вокруг вспорхнули и медленно опустились.

Тепло… И так тихо… И мороз в снегу совсем не страшен… Где-то под ним, зреют хлеба. Тепло…

Женщина сомкнула веки, и тело впервые бессильно обмякло.

Некуда идти. Тепло…

Пушистый снег бережно окутал женское тело, заботливо вобрал в себя. И лишь живот серым валуном возвышался над снежной гладью.


Тишина.

И вдруг женщина закричала от боли.

Нашлись силы. Она выгнулась и натянула полы фуфайки на живот. Медленно попыталась сесть. Не получилось. Закричала сильнее, заскулила, до крови закусив нижнюю губу.

Боль - ничто. Жизнь…

Отпустило.
Три серых фигуры остановились у края безмолвного белого поля. Остановились, всматриваясь в даль. Сутулый старик в ушанке, завязанной на подбородке, закурил и прищурился. Его лицо избороздили морщины, губы тонкой нитью крепко держали самокрутку, густые седые брови сходились на переносице и прятали глаза, маленькие, цепкие, они уже плохо видели вблизи, но вдалеке по-прежнему отлично различали людей и животных, и старик неизменно оставался метким охотником. Да, не так уж он был и стар, просто время потрепало. Старик смотрел и думал.

«Вот он край… Переступишь и не сможешь вернуться. Сколько раз он стоял у такого же края, и столько же возвращался назад. Но не сегодня. Назад не повернешь. Старик оглянулся на темнеющие хаты. Не бывать тихой старости, потому что не замолить греха». Он посмотрел на сына и дочь, стоявших рядом в той же нерешительности.

- Она замерзнет, - прошептала женщина.

- Найдем, - уверенно отозвался высокий, широкоплечий парень. Он сплюнул и первым шагнул в глубокий снег. Женщина и старик пошли за ним шаг в шаг.

Вдруг парень замер и прислушался.

- Слышали?

- Время подходит! Шевелись! Не успеем! – подтолкнула парня в спину женщина. Сзади тяжело вздохнул старик.

Мороз крепчал. Дымка исчезла, и огромное черное лицо миллионами глаз холодно взирало на движущиеся внизу серые точки. Шуршали валенки, прерывисто дышали люди.

«Зима. Вокруг словно вымерло все. Хоть бы живность какая дала о себе знать. Тишина. И в гробу также холодно и тихо. А ведь немного осталось. Тогда уж все равно. Сам будешь холодным и тихим. Эх, жизнь. Люди. Что же мы делаем друг с другом. Зачем? Не замолить греха…». Старик механически следовал за своими. Вздохнул… «И чего не поделили? Баба как баба. Все они одинаковые, только лицом разнятся, так это ж дело второе. Главное, чтоб сильная была. А тут… Чего озлобились? Грех какой! Замерзнет…». Досадливо вытер заслезившийся глаз. «Вот оно как! В жизни-то не угадаешь, когда она то кольнет исподволь, то ударит раз, потом другой, а там и рухнешь сам или «добрые» люди помогут, затравят. Ничего не утаишь, не скроешь. И рад бы не жить на виду, а не получается. Вроде бы сам по себе, но и у других на глазах. А потому чти законы неписаные, как писаные. Не сможешь, пеняй на себя».


Старик и пенял всю жизнь на себя, на жену, на сыновей и невесток, а когда одумался, поздно было. Не замолить греха никому…

«А, может, оно и к лучшему, если замерзнет? Не падет грех на следующее поколение, и в могиле спокойней лежать будет…»

Старик горько с присвистом выдохнул.

- Чего развздыхался, батя? – через плечо окликнул его парень.

- Тяжко, - признался старик.

- Найдем, - по-своему понял его младший сын.

С высоты было видно, как три человеческих фигуры настойчиво бороздили снежный простор, оставляя за собой один широкий след, будто прошел большой человек с непосильным грузом на плечах.

За спиной парня тяжело дышали сестра и отец. Их присутствие его ободряло. «Одному бы трудно пришлось, да и не пошел бы один. А она вот пошла, да еще беременная. Дура… Теперь ищи ее. Батю, вон, совесть гложет. И чего такого-то? Подумаешь, в жизни разное случается. Перегнули палку, конечно, так чего ж теперь? В омут головой? Бабьи глупости это. Родила, да и езжай на все четыре стороны. А то ищи вот ее».

Он остановился, почувствовал, как сестра от неожиданности, уперлась ему в спину.

«А сестра молодец. Вся в мать-покойницу. Близких никогда в обиду не даст, даже если они виноваты. Кровь родную ценит, родством дорожит. Потому на деревне ее и любят. Жаль, только мужа нет. Батя говорит, достойных не сыскал. Врет. Дочь любимую отпускать от себя боится, и рад, что она из дома не рвется».

Парень двинулся дальше. Все это время он не выпускал из вида другие еле заметные, следы и шел параллельно им. «Здесь она упала, но снова поднялась и пошла. Сильная девка, а с виду и не скажешь. Щуплая, маленькая, одни глазищи на лице черные, да волосы соломенные. Вот через них-то вся беда. И как она в нашу деревню попала? Ведьмой немой прозвали. А уж когда узнали, что беременная, так житья и вовсе не стало. И где только ее сестра нашла? Молчит, как партизан, а батя хмурится».

Парень вздохнул, повел глазами. И тут заметил.


- Смотрите, - он показал на замерзшую льдину среди рыхлого снега.

- Ох, господи, не успеем, - запричитала женщина. – Где же она?

- Туда, - парень показал в сторону видневшихся во мраке деревьев. – Отсюда она ползла.

Следы и впрямь закончились. Дальше шла неглубокая траншея.

«Ну, дает! Ребенок вот-вот родится, а она в мороз, по глубокому снегу…»

Парень и сам не знал, почему указал на деревья, но чувствовал, что там искать надо. Чувствовал он и вину, но себе не признавался, не один был. И отец не разглядел его тогда, в темноте, среди других. А вот он отца видел, и впервые проснувшаяся совесть разбудила сомнения в душе, а за ними пришло и чувство вины.

До деревьев оставалось немного, и оттуда не доносилось ни звука.

- Эх, тихо что-то. Замерзла, видать, - подал голос старик.

- Быстрее! – захлебываясь морозным воздухом, крикнула его дочь, нетерпеливо подгоняя брата.

Старик ласково посмотрел на ее узкую спину, даже в фуфайке она выглядела худой, такой же, как мать: худая и сильная. Впервые в жизни, почему-то в эту суровую ночь, он осознал, что любит свою семью.

Парень ускорил шаг. Он утопал почти по пояс.

- Лыжи бы сейчас! Говорил же, лыжи нужны, - недовольно бурчал он, косо поглядывая назад.

Сестра его не слышала. Она все сильнее щурилась белыми от мороза ресницами. Напрягая зрение, пыталась разглядеть хоть что-нибудь, сулящее надежду. Она замерзла и устала. Но вперед подгоняли чувство долга и природная доброта, родившаяся в ней вопреки вековым устоям их деревни. С детства девочка видела, сколь трудна человеческая жизнь, как мало в ней радостей и веселья, чувств и ласки. Она замечала, как жестоки друг с другом люди, забывая, что, кроме друг друга, у них никого и нет. По сути, каждый в их селе рождался одиноким. Дети с малолетства чувствовали это и перенимали отчуждение взрослых. Ужасали не столько сложившиеся устои, сколько нежелание людей их изменить. Говорят, если чего-то не замечаешь, оно тебе не нужно. Трудно было с этим спорить, но она, старшая и единственная сестра среди пятерых братьев, поспорила, и к ней прислушались. И вдруг такое! «Недосмотрела, не остановила. Но она же попросила отца вмешаться, впервые его о чем-то попросила! А сама испугалась… Не поверила в свою силу, усомнилась, что другие в нее верят. А отец? Он такой же, как все: чуждый, безразличный. Как объяснить, что беречь традиции не означает возводить их в культ и пугаться нового. Жизнь меняется и нужно меняться вслед за ней. Ничто не стоит на месте… И об этом же знают на селе! Торговцы знают. Они знают другие места, других людей, видели другую жизнь… Или нет? Почему они молчат. Не может же быть везде так, как у нас. Не должно быть…»


Чем ближе становились деревья, тем сильнее угнетала тишина. Старик закашлялся и похлопал себя по груди. Раздался тупой свистящий звук и тут же рассыпался в безмолвии.

Парень остановился перевести дыхание. «А еще назад возвращаться».

- Чего встал? – резко и возмущенно спросила сзади сестра.

«Злится. На весь свет злится. А чего такого-то?»

- Устал. Дай отдышаться, - виновато покосился на нее, но в глаза так и не взглянул.

- Человека спасать устал? – зло захрипела на него сестра. – А грехи замаливать всю жизнь, каково будет? И тогда об усталости вспомнишь?

Парень ничего не ответил. Молча двинулся с места. Сестру он побаивался. Странная она какая-то, не такая, как все. Непонятная…

Вот они, деревья, рукой подать. Тишина… След уводил дальше, за деревья, и вскоре обрывался. Все трое остановились. Страшно. И не мертвой ее увидеть, а страшно от собственной разрушительной силы и бессилия вернуть, восстановить, изменить…

На этот раз первым сделал шаг старик. Три шага, пять… Все! Дальше некуда идти.

- Пришли, - вздохнул старик, когда подошли дочь и сын.

Старик взглянул на небо, скоро будет светать.

- Опоздали, - услышал он шепот дочери.

Перед ними лежали мать и ребенок. Она сняла с себя почти все, чтобы укутать его от мороза. Подняться уже не смогла. Так и замерзла, прижимая к себе младенца, спрятанного в ворохе вещей.

Старик посмотрел на дочь. Она упала на колени.

- Холодная.

Потянула узел. Не хватило сил. Крепко прижимала мать к себе дитя, надеясь согреть и спасти.

Потянула сильнее в остервенелом отчаянии. Тянула и скулила, слезы замерзали на щеках. Старик и парень стояли не шевелясь.

Первым очнулся старик, помог дочери. В глубине вещей, в пуховом платке замерзало крохотное тельце ребенка, но жизнь еще теплилась, слабо, безнадежно.

Взгляды отца и дочери встретились лишь на мгновение. Женщина подхватила пуховый комочек и сунула под свою фуфайку.


- Надо скорее вернуться, - сказала и решительно повернула назад.

- А как же? – поднял в недоумении глаза парень.

- Утром придете за ней, - эхом долетел твердый ответ.

Понурив голову, старик пошел за дочерью. А парень остался. Он смотрел на длинные волосы лежащей женщины, рассыпавшиеся на снегу соломенным блеском, на ее черные стеклянные глаза, на мраморные руки, обхватывающие пустоту…

«Немая ведьма? Да, она и слова-то в жизни никогда не произнесла. Какая ж она ведьма? Простая баба, отвергнутая и одинокая...». И он поспешил за живыми к живым.

Старик все чаще вздыхал и кашлял. Маяком в этом белом просторе ему служила прямая спина дочери, ее уверенный шаг. «Ребенок… Выживет ли? Выживет… Вот и расплата за грехи наши, ох… И откуда ее дочь привела? И уговорила же, убедила приветить-приютить. Знала же, не задерживаются в селе чужаки, не жалует их народ. Все друг о друге всё знают. И не могло быть у нас родственников в других местах. Быстро люди разгадали, мужики с цепи сорвались, бабы с ума посходили. Чей ребенок-то, поди, не узнаешь… Наш, словом, - хмыкнул про себя старик, - за грехи наши… Загнали девку, убили… А за что?»

Дочь старика торопилась, чувствовала, оттаивает крохотное тельце у ее сердца. Только бы дойти сил хватило. Вспомнила, как встретила однажды на проселочной дороге немую девушку, побитую и измученную. Дрогнуло сердце, домой привела. Хотя и знала, не к добру, но жалость пересилила. Косо смотрели на них селяне, еще хуже встретил отец, не сразу согласился оставить непрошенную гостью в доме. Не смирились с немой на селе. Издавна от убогих младенцев избавлялись, а тут немая и беременная. Но потянулись парни к ним в дом, кто посмотреть, а кто и присмотреться. Хороша жена: не упрекнет, не заругает, но и доброго слова не скажет, так в этом нужды нет. Бабы ополчились, мужей настраивать стали. Озлобились все. Гнать принялись. Отец с братьями отстранились: сама привела, сама и отвечай. И отвечала, и защищала, и одуматься просила, к доброте взывала. И не смогла уберечь.


Отказала немая всем женихам, парни обиделись, выманили из дома, надругались, а когда вырвалась от них, чуть было собак не спустили. «Только бы ребеночек выжил, вымолим прощение, по-другому жить станем…»

Парень все оглядывался. В глазах стояла соломенная россыпь волос. Медленно собиралось утро. «Все снова пойдет своим чередом. А память? На ее задворках окажется этот случай. Не к месту о нем вспоминать не станут, а к месту – вряд ли, придется. Ребенок? Не выживет…»

Молодая женщина вбежала на крыльцо, скинула заледенелую фуфайку, схватила с печи одеяло. Отняла от себя пуховый сверток. Развернула и… замерла.

Не успели.