zabika.ru 1 2 ... 19 20

Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru


Александр Волков

Зорро



Library of the Huron: gurongl@rambler.ru

«Зорро»: Амфора; Санкт Петербург; 2005

ISBN 5 483 00114 1
Аннотация
Изящная стилизация под классический роман «плаща и шпаги» повествует о приключениях обаятельного и благородного разбойника в черной маске.
Александр Волков

Зорро
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 1

Росендо умирал, умирал медленно и мучительно. Темная лихорадочная хворь неведомыми путями проникла в его сильное, закаленное ветрами и солнцем тело и теперь терзала свое новое обиталище круглые сутки, обращая мышцы в вялые растрепанные веревки и воспламеняя узловатые суставы тугим утробным жаром. Росендо шумно дышал, обливался липким потом, скрипел зубами, но, когда старая индеанка Хачита подносила к его потрескавшимся губам деревянный ковш с прохладным пульке, приподнимался на локтях, отпивал глоток другой и вновь откидывался на высокий твердый валик в изголовье постели. Валик напоминал ему конское седло, и, упираясь в него затылком, Росендо вспоминал вой койотов в прохладной, густо окропленной звездами тьме, крики ночных птиц, гремучий шелест змеи в переплетении древесных корней, густой низкий рык ягуара и сухой хруст скорпиона, прижатого к задубевшему от пота пончо кобурой револьвера. Впрочем, в те времена, ночуя на окраине леса, Росендо вынимал револьвер, трехствольный «дерринджер», тупорылый и тяжелый, как булыжник, и клал его под седло со стороны правой руки. И это не было излишней предосторожностью: гринго, переплывшие Ориноко на широких крупах своих раскормленных першеронов, привели за собой банды переметнувшихся апачей. Они могли не только отыскать одинокого всадника по запаху конского пота, но и так неслышно подкрасться к нему, что тот не успевал даже вскрикнуть, прежде чем оказывался там, где ему не нужно было уже ни о чем беспокоиться, — все прочее доделывали койоты, стервятники, крупные лесные муравьи и ливни, после которых не оставалось ничего, кроме голого черепа с провалами глазниц да грудной клетки, оплетенной змеистыми побегами вьюнков. Но святой Георгий, покровитель воинов, хранил Росендо от ножа, стрелы и томагавка апачей, и даже когда смерть в ночи подбиралась к нему совсем близко, внезапно будил спящего легким шорохом или вздохом, и тогда коварный враг оставался лежать на земле, глядя на звезды прозрачными мертвыми очами.


Но теперешний враг подкрался так тихо и напал так внезапно, что Росендо даже не успел приготовиться к отражению атаки; его тело внезапно оцепенело, когда он объезжал верхом маисовые поля. Яркое полуденное солнце вмиг затопила жаркая тьма, а когда всадник очнулся, то увидел у своего виска завитки щетины на конских бабках и почувствовал, что его рука, обмотанная поводом наборной уздечки, одеревенела до самого плеча. Он лежал, откинувшись навзничь между копытами своего коня, и умное благородное животное ударами хвоста отгоняло гудящих слепней от окаменевшего лица хозяина.

Пеоны подобрали дона Росендо на закате, когда солнце уже наполовину скрылось за пологими скатами далеких холмов, укрыв коня и его хозяина лапчатыми тенями опунций. Конь был неподвижен, а Росендо слегка покачивался, стоя на коленях и держась рукой за вороненое, стертое до тусклого блеска стремя. Заслышав приближающиеся шаги, он потянулся к кобуре, вынул револьвер, но тут силы вновь оставили его, и все семь пуль, выпущенные со скоростью треска цикады, лишь взбили пыль между конскими копытами и оставили на сухой земле аккуратный дырчатый венчик, похожий на отпечаток когтистой лапы.

С тех пор лихорадка уже не отпускала Росендо. Порой она становилась похожа на осклизлую медузу, заполнявшую все тело больного и внезапно облеплявшую своими жгучими щупальцами его могучее сердце, трепетавшее, как колибри, попавшее в липкие сети паука птицееда. Росендо бился, выгибался, будто выброшенный волной дельфин, а Хачита прикладывала к его груди только что снятые, еще влажные от крови, шкурки опоссумов и подносила к губам деревянную плошку с прохладным травяным настоем. Боль отступала, медуза втягивала щупальца, и сердце вновь начинало с ровным глухим стуком гонять по телу больного гнилую липкую кровь, от которой Росендо все время подташнивало, а глаза как будто заволакивало пленкой из мутного бычьего пузыря.

На исходе пятого дня дверь спальни тихо скрипнула, и в сумеречном от густых штор проеме возник Тилькуате, или Черная Змея, муж Хачиты.


— Зря стараешься, — приглушенным голосом прогудел он, не переступая порога. — Пока дон Росендо сидел в таверне Мигеля Карреры, какой то негодяй втер в его седло сок кураре, ядовитые пары проникли в кровь, и теперь отрава переливается по жилам нашего господина и заставляет обмирать его сердце…

— Что я слышу, Тилькуате? — слабо простонал больной. — Так то ты выполняешь мой приказ не называть меня господином? Ты такой же человек, как и я, и у нас обоих только один господин — Верховное Существо, Мудрейший Вселенский Разум, перед которым мы все равны!

— Да, господин, слушаюсь, — покорно кивнул Тилькуате, — мы все равны, все…

С этими словами старый индеец отступил от порога, прикрыл за собой дверь и только тогда чуть слышно прошептал:

— Не знаю, где оно сидит, это твое Верховное Существо, но знаю, что мы все равны перед ядом кураре, стаей голодных пираний, кольтом Манеко Уриарте и великим Уицилопочтли, которому поклонялись мои предки, владевшие этими землями.

— Великий Уицилопочтли спасет тебя, — продолжал бормотать Тилькуате, спускаясь по скрипучим ступеням, — но ему нужна кровь, живая кровь из сердца врага, и он ее получит, скоро получит.

Второй раз Тилькуате возник на пороге спальни после заката солнца, падавшего за обожженные зноем холмы столь стремительно, что в доме едва успевали зажечь пеньковые фитили масляных плошек. Дон Росендо лежал на смятой простыне, закрыв глаза и широко раскинув руки, а Хачита обтирала его исхудавшее жилистое тело мягкой беличьей шкуркой, смоченной в слабом уксусе.

— Надо приложить к его вискам олений глаз, а потом надрезать вены и выпустить дурную кровь, — пробормотала она, не поворачивая головы.

— Для этого надо сперва убить оленя, — заметил Тилькуате.


— Ты что, так стар, что уже не можешь этого сделать? — спросила Хачита.

— Могу, — сказал Тилькуате.

— Тогда чего ты ждешь? Иди.

— Я жду, когда олени пойдут на водопой, — объяснил старый индеец.

— Но ты должен быть там прежде, чем они приблизятся, иначе спугнешь.

— Ты права, — согласился Тилькуате, — я иду.

Старик бесшумно отступил в тень, дверь спальни медленно затворилась за ним, и вскоре Хачита услыхала, как взвизгнули ржавые петли ворот и как редко и лениво забрехал койот, разбуженный частым мерным топотом конских копыт по выжженной дороге.

Вскоре на главную площадь Комалы неторопливым и почти неслышным шагом въехал всадник в широких грубых штанах, сотканных из волокон агавы, и в короткой куртке из буйволовой кожи. Узкая чешуйчатая лента, в которой опытный глаз без труда узнал бы высушенную шкуру гремучей змеи, охватывала его низкий покатый лоб над выпуклыми валиками бровей и плотно прижимала к впалым вискам длинные прямые волосы. Талию всадника обвивал широкий красный пояс, а в ребра упиралась рукоятка ножа, выделанная из рога молодого оленя.

Всадник направил коня к широко распахнутым дверям таверны, но прежде чем спешиться, потянул на себя поводья и прислушался к шуму, доносящемуся из глубины тускло освещенного заведения.

— Роке, Висенте, Бачо, Годой, — чуть слышно прошептал он, свесившись с седла и вглядываясь в дымный маслянистый сумрак. — Четверых для этого дела вполне достаточно…

Всадник направил коня к крепкой бревенчатой коновязи, освещенной рваным пламенем смолистого факела, спешился, намотал конец уздечки на кованую скобу и неторопливым шагом направился к широким ступеням таверны, вытесанным из цельных дубовых колод.


Когда он вошел, за угловым столом у дальнего конца стойки шла игра, и потому четверо игроков не сразу обернулись на звук шагов нового посетителя. Один метал карты по столу, сухо потрескивая упругой новенькой колодой, а трое остальных не отрывали глаз от его быстрых смуглых пальцев. Тишь в таверне стояла такая, что треск разлетающихся карт казался перестрелкой повздоривших ковбоев.

Тилькуате — а это он вошел в таверну в столь поздний час — подождал немного и, когда игроки стали открывать сданные карты, вытащил из кармана штанов плоскую кожаную флягу, выдернул зубами пробку, запрокинул голову и сделал несколько длинных шумных глотков.

— Черт бы побрал этого пьяного индейца! — выругался один из игроков, бросая на стол пестрый карточный веер. — Испортил мне всю игру!

Игрок обернулся к вошедшему и стал медленно приподниматься со стула.

— Не заводись, Роке, — примирительно сказал банкомет, — просто тебе сегодня не идет карта, а старый Тилькуате здесь ни при чем…

— А я говорю: он колдун, и из за него вся наша игра пойдет наперекос! — гнул свое Роке.

Пальцы его левой руки уже расстегнули тяжелую серебряную пряжку на животе и захлестнули свободный конец ремня вокруг правого запястья.

— Верно, старик, тебе, наверное, лучше убираться, Роке сегодня не в духе, — беззлобно проворчал третий игрок по имени Висенте.

— К своему сумасшедшему хозяину, — буркнул четвертый, Бачо. — Распустил вас на свою голову, так вы же его еще и отравили!

— А кто тебе сказал, что дона Росендо отравили? — сиплым нетвердым голосом спросил Тилькуате, уклоняясь от свистнувшей в воздухе пряжки ремня.

Впрочем, со стороны это выглядело так, словно старый индеец просто пошатнулся и отступил на полшага, чтобы не упасть, но тем не менее пряжка миновала его ровный, как лезвие мачете, пробор и звонко щелкнула по сапожному голенищу нападавшего.


— Так говорят в лавках, где закупает съестное ваш повар, — уклончиво ответил Бачо. — А в этих лавках бывает много народу, сам знаешь…

— Бачо, я не узнаю тебя! — воскликнул Роке, на миг забыв о своем промахе. — Ты опустился до того, что отвечаешь на вопросы этого старого пьянчуги, да и к тому же индейца, который на другой же день пропьет клочок земли, великодушно подаренный ему этим сумасшедшим Росендо!

— А может, он как раз и явился сюда, чтобы заложить единственное добро, упавшее на него будто с небес по воле этого тронутого? — раздался зычный голос из за стойки бара.

Все обернулись. Хозяин заведения Мигель Каррера стоял за стойкой и концом перекинутого через плечо полотенца тщательно протирал высокий тонкостенный бокал на толстой приземистой ножке.

— Что ты делаешь? — нахмурился Роке.

Каррера ответил не сразу. Он выставил бокал против пламени коптящей плошки, потом подышал в него и опять поднес к свету.

— Посмотри — и увидишь, — спокойно сказал он.

— Я пока еще не слепой, — скрипнул зубами Роке, — и мне бы не хотелось видеть, как ты будешь поить эту краснокожую тварь!

— Я протираю бокал, — усмехнулся Каррера, — чтобы наполнить его, как только на стойке появится монета, и мне не важно, чьи пальцы ее выложат…

— Зато нам важно, — оборвал Роке. — Бачо, Годой, Висенте, так, ребята?

— Брось, Роке, оставь, не заводись, — вразнобой прогудели три голоса.

— В самом деле. Роке, — подхватил Каррера. — А если тебе не идет карта, возьми кий и погоняй шары, глядишь и успокоишься…

— Шары, говоришь? Ну что ж, можно и шары. — Роке шумно втянул ноздрями дымный воздух, взмахнул серебряной пряжкой, снял с запястья кожаную петлю и вновь обмотал ремень вокруг пояса.


— Вот так то лучше, — сказал Мигель. — Для такого случая я даже могу поставить за стойку Розину и составить тебе компанию.

— Идет, — буркнул Роке. — А что ты ставишь на кон?

— Бутылку виски.

— В таком случае я ставлю краснокожего, — усмехнулся Роке, застегивая пряжку на плоском мускулистом животе. — Проиграешь — он мой! И твое виски тоже!

— Согласен, — сказал Мигель. — Ведь ты сегодня продулся в пух, а в долг я не играю.

Сказав эти слова, Мигель обернулся, поставил на полку протертый до блеска бокал, неспешно прошел вдоль стойки, поднял широкую полированную доску, преграждавшую путь в его владения слишком ретивым или слишком пьяным посетителям, и шагнул в зал. Бильярд стоял слева от стойки, так что расстояние между ним и стенкой чуть превышало длину кия. Подойдя к столу, туго обтянутому серым от сигарного пепла сукном, Мигель навалился на борт, чиркнул спичкой и по очереди обнес огнем фитили всех пяти коптилок, приклепанных к бочарному обручу, свисавшему с низкого бревенчатого потолка на массивных цепях.

Игроки забыли про карты и с трех сторон обступили массивный бильярдный стол. Роке согнал шары в пирамидку, Мигель натер мелом кожаный пятачок кия, выставил красный боек, примерился, ударил, и шары с глухим стуком раскатились по бортам.

— Не жаль тебе краснокожего, — усмехнулся Роке, высматривая самый верный шар, — совсем не жаль…

— Просто я не хочу тебя расстраивать, — сказал Мигель. — Вы все работаете на Манеко Уриарте, а он, насколько я знаю, бывает довольно крут…

— Да, случается, — пробормотал Роке, легким щелчком посылая шар в угловую лузу.

— Один ноль, — сказал Бачо, вынув шар из сетки и бросив его на полочку.


— Одного не могу понять, — продолжал Мигель, — что ты будешь делать с этим старым пьянчугой, когда он тебе достанется?

— Для начала дам ему как следует проспаться, — буркнул Роке, загоняя второй шар.

— Два ноль, — сказал Бачо.

Годой и Висенте молча наблюдали за игрой, пыхтя сигарами и стряхивая под ноги пепел. И лишь Тилькуате все так же стоял посреди зала, слегка покачиваясь и глядя перед собой неподвижным и словно остекленевшим от выпитого взглядом.

После шестого шара Роке дал промах, и в игру вступил кий Мигеля. Тот лихим щелчком отправил два шара по угловым лузам, но на третьем дал осечку, и Роке сильным ударом от двух бортов положил недобитый шар в боковую лузу. До выигрыша ему оставался всего один точный удар.

— Сейчас я приведу в чувство этого потомка Монтесумы, — процедил он сквозь зубы. — А то как чуть выпьют, так начинают болтать: это наши исконные земли, здесь могилы наших предков… Думают, никто из белых не понимает их птичьего языка. Как бы не так, моя нянька учила меня говорить на языке нагуа, и с тех пор я еще кое что помню…

С этими словами он с треском вогнал победный шар и, бросив кий поперек стола, небрежно бросил:

— Партия.

— Что ж, ты сегодня в ударе, — вздохнул Мигель. — Краснокожий твой.

И тут только до старика индейца как будто дошло, что все происходящее имеет к нему самое непосредственное отношение. Он обратил к игрокам длинное горбоносое лицо, изрезанное глубокими морщинами, беспокойно завертел головой и в конце концов остановил свой блестящий взгляд на победителе, точнее, на тяжелой серебряной пряжке его кожаного ремня.

— Куда ты смотришь, Черная Змея? — вкрадчивым и даже ласковым голосом заговорил Роке, направляясь к индейцу. — Боишься, что я опять буду тебя бить, глупый ты человек? Битье портит человека, делает его ни на что не годным калекой, а на кой черт мне сдался калека, да еще такой старый, как ты? Ты теперь мой, а я привык беречь свои вещи, и оттого они у меня всегда в исправности: конь, кинжал, кольт, кнут…


Он ловким небрежным жестом выхватил из петли на штанине рукоятку с тяжелым набалдашником, раздался звонкий сухой щелчок бича, и пустая кожаная фляга, которую Тилькуате все еще держал в руке, с дробным стуком покатилась по половицам.

— Да никак она у тебя пуста, приятель! — воскликнул Роке, насмешливым взглядом проводив фляжку до места ее окончательной остановки. — Это не дело! Розина!

— Я здесь. Роке! Чего ты хочешь? — томным, тягучим, как мед, голосом отозвалась из за стойки черноглазая мулатка с покатыми плечами и упругим бюстом, двумя холмами выпиравшим из низкого выреза блузки.

— Мой друг Тилькуате хочет пить! — заявил Роке, подойдя к индейцу и стиснув его локоть жесткими сильными пальцами. — Он буквально сходит с ума от жажды!

И он стал слегка подталкивать старика к стойке бара.

— Ты что, выиграл его, чтобы упоить до смерти? — спросил Мигель, по прежнему стоя у бильярдного стола и внимательно наблюдая за этой сценой.

— Не беспокойся, Мигель! Черная Змея еще переживет всех нас! — усмехнулся Роке, усаживая старика на высокий табурет и подвигая к нему стакан, на две трети наполненный неразбавленным виски.

— Если ты не пристрелишь его под горячую руку, — едва слышно буркнул Бачо, все еще недовольный тем, что Роке прервал карточную игру как раз в тот момент, когда ему пошла карта.

— Заткнись, придурок! — огрызнулся Роке через плечо. — Я в отличие от тебя никогда не трачу пули по пустякам и прекрасно знаю, когда надо стрелять, а когда можно чуток повременить!

— Да уж, Роке! Это уж точно! — вразнобой забормотали Висенте и Годой, несколько удивленные той переменой, которая внезапно случилась с их приятелем. Только что готов был прибить этого краснокожего, как бездомного пса, а теперь сидит с ним в обнимку, поит его виски.


Стакан Тилькуате опустел, но Роке тут же сделал знак Розине, и она вновь наполнила его и придвинула к старику, смотревшему перед собой тяжелым, совершенно безучастным взглядом.

— Росендо, наверное, совсем худо, вот он и тоскует, — прошептала мулатка, когда Роке как бы невзначай погладил ее гладкое плечо и скользнул пальцами в жаркую ложбинку между ее упругими грудями.

— Олени идут на водопой, — мертвым деревянным голосом проскрипел старик, обхватывая придвинутый стакан жилистой ладонью, — ягуар стережет над тропой.

— О, вы слышите! — воскликнул Роке, обращаясь на этот раз ко всем присутствующим, — горе настолько потрясло моего друга Черную Змею, что он даже заговорил в рифму! Олени идут на водопой, ягуар стережет над тропой — так, приятель?

— Так, — коротко, как стук пустой жестянки, брякнул голос индейца.

— А сейчас Розина принесет гитару, и ты споешь нам про своих великих предков, сокрывших в этих горах и озерах несметные сокровища, остатки клада Монтесумы! — весело закричал Роке. — Розина, гитару!

Мулатка прошла в конец стойки, откинула редкую камышовую циновку, прикрывавшую дверной проем, и вскоре вернулась, сжимая в ладони гриф гитары, перевязанный алым шелковым бантом. Поравнявшись с Роке, Розина передала ему гитару через стойку, а тот перебросил ее в услужливо подставленные руки Висенте.

— Давай, малыш, ударь по струнам, у тебя это чудно выходит! — воскликнул Роке. — А ты, старик, заводи свою унылую песню на вашем птичьем языке, которым так сладко убаюкивала меня моя нянька. Начинай!

Висенте твердыми ногтями выбил дробь на исцарапанном лакированном корпусе инструмента, взял несколько стройных аккордов и пару раз пробежал по грифу быстрыми уверенными пальцами. Тилькуате прислушался к звукам, опустил голову, словно вбирая их в себя, и вдруг выпрямился, запрокинул лицо к низкому закопченному потолку и, напружинив острый кадык, испустил долгий заливистый вопль, от которого затрепетали и погасли огоньки коптилок над бильярдным столом, а кони, привязанные к коновязи при входе в таверну, беспокойно заржали и забили копытами по земле. Когда эхо этого безумного клича наконец замерло, пометавшись между лесистыми холмами, со всех сторон обступавшими Комалу, Роке звонко хлопнул в ладоши, Висенте ударил по струнам, и Тилькуате, чуть склонив голову в сторону гитары, низким голосом пропел тягучую неразборчивую фразу, в которой все, кроме Роке, разобрали только одно слово «Монтесума».


— И охота тебе в сотый раз слушать этот индейский бред, — угрюмо пробурчал Мигель Каррера. — Всем известно, что их хваленый царек Монтесума был трусом и предателем, а сплетням про его безумные сокровища, якобы затопленные в каких то местных озерах, сейчас не верят даже десятилетние мальчишки.

— Мигель прав, — подхватил Бачо, — индейцы передают эту сказку из поколения в поколение уже лет двести, но никто из тех, кто поверил в нее и кинулся на поиски, не нашел ни черта, кроме лихорадки или змеиного укуса…

— Индейцы нарочно сочинили эту легенду, чтобы губить доверчивых кладоискателей, — громко, почти перекрыв голос певца, заявил Годой.

— Может быть, все может быть, — прошептал Роке, покачиваясь на высоком табурете в такт песне Тилькуате и не сводя пристального взгляда с каменного лица индейца. — Слышал, они тебе не верят, — заявил он, когда старик умолк.

Тилькуате молча поднял стакан над стойкой и влил в себя остатки виски.

— Они говорят, что вы, краснокожие бестии, кормите нас, белых, баснями, — продолжал Роке, подвигая Розине пустой стакан и делая ногтем отметку на его захватанной грани.

— Пусть думают, что хотят, — сказал Тилькуате, потухшими глазами глядя на льющееся в его стакан виски.

— Но неужто тебе плевать на то, что белые будут считать вас болтунами и пустозвонами? — поинтересовался Роке, наклоняясь к старику и подвигая к нему стакан.

— У белых жадные уши, — сказал Тилькуате, — они не слышат в наших песнях ничего, кроме слова «золото».

— Ты хочешь сказать, что весь этот бред про оленей и ягуаров тоже что то значит? — спросил Роке.

— Бред ничего не значит, — тупо пробормотал Тилькуате, склоняясь над своим стаканом, — а если что то что то значит, то значит, это не бред…


— Вы слышали? — усмехнулся Роке, оглядываясь на присутствующих. — Смех, да и только

— Смех, да не только, — негромко протянул Мигель, не сводя глаз с индейца. — Одно из двух: либо старик полный идиот, либо он умнее всех нас вместе взятых…

— Уши не слышат, глаза не видят, ослепленные сверканием золота, — продолжал Тилькуате, — пустые, жадные, выпученные глаза белых — о хо хо!

Старый индеец захохотал скрипучим деревянным смехом, покачнулся и едва не рухнул под стойку вместе с табуретом.

— Но но, потише! — оборвал Роке, подхватив его под локоть. — Не забывайся!

— Не верят! Говорят: сказки! сказки! — и хи хи!.. — Тилькуате обернулся к Роке и, глядя на игрока черными блестящими глазами, тонко захихикал ему в лицо.

— Тогда докажи, что это не вранье! — прошептал Роке, едва шевеля внезапно пересохшим языком и вновь передавая Розине опустевший стакан.

Та молча наклонила бутылку и стала лить виски, дробно стуча горлышком о стеклянный край. Когда стакан наполнился, Тилькуате протянул к нему руку и так крепко обхватил пальцами его грани, что стекло хрустнуло и виски прозрачной лужей разлилось по стойке.

— Так трескается человеческий череп в руке могучего Уицилопочтли, — сказал он, глядя перед собой тяжелым немигающим взглядом.

— О, да, конечно! Уицилопочтли велик и могуществен! — согласно закивал Роке, невольно холодея от предчувствия удачи. Клад, о котором упорно твердила стоустая человеческая молва, быть может, сам идет к нему в руки. Правда, он не один, вон кругом сколько народу: пять пар лишних ушей, глаз, загребущих рук, пять языков, которым ничего не стоит сболтнуть в порыве пьяной похвальбы: да знаете ли вы, кто перед вами?! Один из владельцев клада Монтесумы! И швырнуть на стойку бара драгоценный перстень или золотое ожерелье, переливающееся кровавыми каплями рубинов и колким лучистым блеском бриллиантов. Говорят, одна только корона Монтесумы несла на себе около тысячи камней и весила как новорожденный жеребенок. А с этими свидетелями, со всеми их ушами, глазами и длинными языками, придется как то разобраться, потому что обычно Тилькуате молчалив, как камень, и второго такого случая можно и не дождаться.


Пока все эти мысли, перебивая и толкая друг друга, метались в воспаленном мозгу Роке, старый индеец рукавом кожаной куртки смахнул со стойки осколки стакана, слизнул повисшие на рукаве капли виски и, выудив из кармана замусоленный огрызок вонючей сигары, сполз с табурета. Тут и до остальных стало как будто доходить, что не совсем внятные речи Тилькуате — это не просто пьяный треп, и что на сей раз дело обстоит гораздо серьезнее, чем представлялось с самого начала. Первым вышел из столбняка Бачо; он быстро выхватил из кармана спичечный коробок, чиркнул по нему навощенной головкой и, когда брызнувшие искры угасли в прокуренном воздухе, бережно заслонил горящий язычок пламени ковшиком ладони и поднес его к растрепанному концу сигары индейца.

— Ты хороший старик, Черная Змея! — рявкнул он, хлопнув Тилькуате по плечу. — Не обижайся, что мы не сразу приняли тебя в свою компанию! Мы шутили, правда, ребята?

— Правда правда! Мы шутили! — согласно загундосили Висенте и Годой.

— Безобидная шутка! Только дурак может обижаться на такое, — продолжал Бачо, обхватив Тилькуате за плечи и слегка подталкивая его к выходу, — а Черная Змея — умный старик!.. Хитрая бестия! Свой парень! Такому пальца в рот не клади! Так ведь, Тилькуате?..

Бачо захохотал, обнажив крепкие, бурые от табака зубы, и, оглянувшись через плечо, подмигнул остальным, не сводившим глаз с широкой, согнутой годами спины старого индейца.

— Олени идут на водопой, — пробормотал Тилькуате, переступив порог таверны и потянув носом прохладный ночной воздух. Затем он вдруг резко выпрямился, стряхнул руку Бачо со своего плеча и, спустившись по ступеням неслышными кошачьими шагами, слился с непроницаемой тьмой, со всех сторон обступавшей заведение Мигеля Карреры. Вскоре из темноты послышался тихий звон конских удил, звякнуло стремя, скрипнуло седло, стукнули копыта по утоптанной земле, и в желтом свете, падающем из дверного проема, возникла темная фигура всадника. Рубиновый кончик горящей сигары отбрасывал слабый кровавый отсвет на его грубое, изрезанное глубокими морщинами лицо.


— Когда мы будем приближаться к месту, вы закроете глаза повязками, — сказал Тилькуате неожиданно твердым, не терпящим возражений голосом. — Иначе блеск золота ослепит вас!

— Нам всем, я полагаю, случалось видеть золото, — ухмыльнулся Роке, выходя из таверны. — Не скажу за остальных, но мои глаза еще не испортились от его блеска…

— Раз! — коротко произнес Тилькуате. — Когда я скажу «три» — мы остановимся там, где кто то из вас произнесет хоть слово! Ты понял меня?

— Я понял тебя, Черная Змея! — зло процедил Роке и, оглянувшись на остальных, вплотную подступивших к дверям заведения, коротко буркнул: — Молчать, сучьи дети! И делать все, что вам велят, ясно?

Его партнеры по картам молча закивали, и лишь Мигель Каррера чуть приоткрыл рот, но, заметив, как рука Роке легла на рукоятку револьвера, быстро шлепнул себя по губам тыльной стороной ладони.

— Тогда по коням! — сухо скомандовал Роке.

Не прошло и четверти часа, как группа из шести всадников неспешной рысцой выехала на окраину Комалы. К этому времени тучи немного разошлись, и луна, показываясь в просветах, озаряла окрестности бледным призрачным светом. Она словно сопровождала ночных путников, то уставя на них свой щербатый серебряный лик, то вновь смущенно скрывая его за рваной облачной вуалью. Но всадникам, по видимому, не было никакого дела до этих ночных красот; как только поселок остался за песчаным бугром, поросшим колючками и чертополохом, передовой пустил коня в карьер и, слегка откинувшись назад, начал быстро отрываться от остальных. Те, впрочем, не стали дожидаться особой команды; плети защелкали по конским крупам, и вскоре группа всадников почти слилась в вытянутое пятно с рваными краями, быстрой тенью летящее над плотно утоптанной дорогой. Ее широкая, избитая колесами и копытами лента то спускалась плавными изгибами в глинистые низины, вырытые ветрами и дождливыми паводками, то прорубалась резкими зигзагами между отвесными скалами, вторящими стуку конских копыт сухим раскатистым эхом.


Когда каменное ущелье вновь сменилось равниной, густо покрытой колючей порослью кактусов всевозможных форм и размеров, свет луны внезапно погас, поглощенный огромной лиловой тучей, и в наступившей темноте отчетливо прозвучал голос старого индейца.

— Наденьте повязки! — торжественно и мерно произнес он. — Когда я прикажу снять их, вы увидите такое, чего до вас не видел ни один белый человек со времен Эрнандо Кортеса и его головорезов!

— Он еще будет нам приказывать в этой темнотище! — чуть слышно проворчал Мигель Каррера.

— Два! — сухо и коротко бросил Тилькуате, и в тот же миг Каррера ощутил под подбородком круглый холодок револьверного дула.

Он досадливо скрипнул зубами, двумя пальцами осторожно отвел от кадыка револьверный ствол, а затем сорвал с головы шляпу, выдернул нож из за пояса и с нарочитым треском стал спарывать с тульи широкую ленту из плотного черного шелка, чтобы завязать глаза. Вскоре к нему присоединились остальные. Когда вся эта возня затихла, Тилькуате раскурил потухший окурок сигары и, выпустив в сторону своих попутчиков струю едкого дыма, сказал:

— Идущий вослед дыму находит огонь!

«Воистину так!» — чуть не сорвалось с дрожащих от волнения уст Роке, но он вовремя сдержался и лишь в мыслях послал длинное многоступенчатое ругательство в сторону тлеющего кончика сигары. Черная лента плотно охватывала его лоб, но не спускалась ниже бровей, так что глаза Роке, уже привыкшие к темноте, отчетливо различали сгорбленный силуэт старого индейца, до пояса выступавший над черной игольчатой стеной из кактусов и колючек.

«Ни одной звезды, как назло! — подумал Роке, напряженно вглядываясь в плотный лиловый слой облаков. — Эту тропу я еще как нибудь отыщу, а дальше?»

Тилькуате натянул поводья, лошадь под ним захрапела, стукнула копытами в песок и, развернувшись среди едва различимых в темноте стволов и толстых колючих лопастей кактусов, пошла по тропе, видимой, наверное, лишь глазам старого индейца. Рубиновый огонек сигары исчез из виду, и остальным всадникам пришлось невольно напрягать обоняние, чтобы уловить едкий запах табачного дыма и не сбиться с узкой тропки, петляющей между кактусами. Острые крепкие шипы и колючки царапали лбы, щеки, руки всадников, насквозь пробивали складки курток из буйволовой кожи, но люди, до предела распаленные мечтой о близком обогащении, казалось, не замечали этого и лишь время от времени резким движением стряхивали с лиц и ладоней выступившую кровь. При этом Роке то и дело задирал голову, стараясь поймать хоть малейший просвет между тучами, и, когда ему это удавалось, отмечал в своей памяти на миг вспыхнувшую в черной бездне звезду.


«Хитер, старый лис! — усмехался про себя Роке. — Но мы еще посмотрим, кто кого!» Мысль о том, чтобы избавиться от нежелательных компаньонов, жгла его темя, как раскаленное клеймо, которым выжигают тавро на воловьих шкурах; мозг под крышкой черепа был подобен выжженной пустыне, являющей глазам измученного путника потоки восхитительных миражей, где он, Роке, гордо восседал на золотом троне касика, а вокруг, среди груд золота и драгоценных камней, корчились в предсмертных муках его опрометчивые спутники. Думая об этом. Роке то и дело опускал руку за пазуху и, нашарив рубчатую рукоятку револьвера, гладил пальцем прохладный барабан, где крепко сидели семеро, как он говорил, его самых верных и надежных друзей с медными головками и надрезанными крест накрест макушками. Такие пули по виду напоминали бутончики крошечных тюльпанов; попадая в лоб, они сносили полчерепа, а войдя в тело, распускались цветком и разворачивали внутренности подобно бычьему рогу.

Голова Роке была настолько одурманена этими восхитительными фантазиями, что его глаза не сразу обратили внимание на изменившийся вокруг путников пейзаж. Круглые колючие головы и мясистые листья на раздутых гигантскими бутылками стволах исчезли, уступив место стройным ребристым колоннам, вдвое, а порой и втрое превышавшим рост всадника. Струйки ветра тихими змейками посвистывали в их обрубленных вершинах, звезды крупными жемчужинами светились среди поредевших облаков, бросая на всадников густые полосы теней, порой сливавшихся в сплошной бархатный покров. Глянув на звезды, Роке успел отметить косо накренившийся зигзаг Скорпиона и даже представил себе янтарную каплю яда на шипе его изогнутого хвоста. Но в этот миг двигавшийся в трех шагах перед ним Тилькуате взмахнул рукой, в воздухе сверкнуло лезвие мачете, раздался влажный хруст мясистого ствола, и одна из вершинок внезапно рухнула, оросив лоб и веки Роке липким тягучим соком. Он потянулся к ленте, чтобы сорвать ее с головы и вытереть лоб, но тут его глаза обожгла такая резкая боль, словно ловкий погонщик щелкнул по ним концом сыромятного бича. Конь под Роке испуганно заржал, вскинул круп, едва не выкинув всадника из седла, но Роке кое как удержался, плотно сжав коленями дрожащие лошадиные бока. Он уже ничего не видел, а только слышал хруст разрубаемых стволов, стоны своих спутников и злой храп лошадей, молотящих копытами по песку. Где то во тьме, совсем рядом, грохнул револьверный выстрел, пуля обожгла щеку Роке, но следом в воздухе щелкнул кнут, и среди беспорядочного шума чуткое ухо ковбоя различило сухой шлепок упавшего на песок револьвера.


— Не стрелять, идиоты!.. — вскрикнул он, но тут чья то рука жестко и властно зажала ему рот, а вслед за этим Роке услышал у самого уха тихий, но внятный шепот Тилькуате.

— Мой господин, кажется, хотел остаться один, — сказал старый индеец, чуть опалив шею ковбоя упавшим пеплом сигары.

— Да, хотел, — коротко ответил Роке, по привычке оборачивая на голос лицо с ослепшими глазами.

— Тогда за мной, господин!

Роке почувствовал, как Тилькуате выхватил повод из его ладони и как конь под ним с испуганного топтания перешел на ровную крупную рысь. Лошадь индейца скакала чуть впереди, ковбой слышал ее шумное дыхание. Он по прежнему ничего не видел, но боль немного утихла, освободив место другим чувствам и впечатлениям; слух обострился и теперь различал сквозь стук восьми копыт глухой рокот далекого водопада, обветренная кожа на лице чутко отзывалась на быстрые касания и тонкие бесчисленные уколы придорожных ветвей, а когда эта пытка кончилась, Роке всей правой стороной своего тела ощутил нависающую над тропой скалу. Некоторое время Тилькуате скакал почти рядом с ним, но, когда его лошадь оторвалась и перешла на осторожный неторопливый шаг, ковбой догадался, что тропа сузилась до ширины одного всадника. Вскоре правое плечо Роке больно ударилось о выступ скалы, а когда он дернул повод влево, лошадь под ним оступилась, и ковбой услышал шорох камней, осыпающихся в пропасть по невидимому склону. Шум их падения не достиг его ушей, заглушенный мерным ревом воды, клокочущей на дне ущелья.

«Вода — это хорошо, — подумал Роке, — вода непременно куда нибудь выведет, если только этот краснокожий не утащит меня к своему индейскому Вельзевулу, этому мерзкому каменному идолу Уицилопочтли!.. Выходит, если пойти вверх по реке и подняться по притоку, текущему с гор, непременно попадешь в это ущелье…»


— Мы почти у цели, мой господин, — вдруг услышал он голос Тилькуате в трех шагах впереди себя. — Ты и твои друзья не вняли голосу разума, и Уицилопочтли ослепил вас!

— При чем тут твой истукан! — сквозь зубы процедил Роке. — Ты сам нарочно заманил нас в заросли молочая и срубил несколько побегов, чтоб наши глаза выжгло брызнувшим соком!

— Если бы на ваших глазах были повязки, с ними не случилось бы этой беды, — спокойно возразил индеец.

— Но наши кони тоже ослепли, — проворчал Роке, — а они то здесь совсем ни при чем! Ни одна лошадь не в состоянии запомнить дорогу, если она проехала по ней всего один раз.

— Ты прав, — сказал Тилькуате, — но лошади нам уже не нужны, дальше они не пройдут.

— Как это не пройдут? — воскликнул Роке. — А как же золото?.. Я что, потащу его на собственном горбу?!

— В мире нет коня, хребет которого мог бы вынести золото Монтесумы! — бросил Тилькуате. — Белые люди жадные, они грузят своих лошадей так, что у тех либо ломается позвоночник, либо они оступаются и срываются в пропасть! Так что я советую моему господину сойти на землю и следовать за мной!

— Советчик нашелся! — глухо проворчал Роке, соскакивая с седла и припадая спиной к скале. — Моя лошадь, как хочу, так и нагружаю, мне лучше знать, сколько она может вынести…

— Иди за мной, мой господин! — суровым голосом приказал старый индеец. — Старайся держаться ближе к скале, скоро тропа сузится до ширины твоей ступни.

Роке прижался спиной к шероховатому камню, широко раскинул руки и двинулся на голос, чутко ощупывая пальцами выступы и трещины на поверхности каменной стены, нависавшей над ним гигантской невидимой громадой. С каждым шагом рев водопада становился все ближе, и вскоре путникам уже приходилось изрядно напрягать свои глотки, чтобы перекричать его оглушительный грохот.


— Сейчас мы пойдем между летящей водой и незыблемой твердью, мой господин, — ночной цикадой звенел в ухе Роке голос Тилькуате. — С этого мига мы передаем наши жизни в крепкие руки Уицилопочтли!

— Передавай свою, а я со своей как нибудь и сам управлюсь! — усмехнулся Роке, глубоко запуская пальцы в заросшую бархатным лишайником трещину и свободной рукой стирая со лба и щек мелкий водяной бисер. Теперь он всей кожей чувствовал, что плотная стена водопада низвергается в пропасть на расстоянии вытянутой руки, а когда тьма под его веками внезапно порозовела и расцвела лучистыми разноцветными вспышками, он понял, что над вершинами гор взошло солнце, обратившее падающую воду в каскад сверкающих бриллиантов, голубых топазов и нежно зеленых изумрудов. Роке застонал от яркости этого видения, вытянул перед собой ладонь, но струя так сильно ударила его по пальцам, что едва не увлекла восторженного путника в грохочущую бездну. Он уже накренился вперед всем телом, ладонь скользнула по влажному осклизлому камню, в лицо ему пахнуло ледяной изморосью, Роке завис над лиловой тьмой, но в то же мгновенье рука Тилькуате ухватила ковбоя за пояс и сильным коротким рывком втащила в широкую каменную нишу, занавешенную от посторонних взоров плотной стеной падающей воды. Грохот водопада внезапно стих, словно провалившись куда то под землю, и среди слабого, едва доносящегося из пропасти шума Роке услышал твердый голос старика индейца.

— Не пытайся промыть глаза водой, — сказал Тилькуате, — только хуже сделаешь.

Старик оказался прав; едва влага с пальцев проникла под веки, как глаза вновь обожгла резкая палящая боль.

— Сделай же что нибудь! — едва сдерживая ярость, простонал Роке. — Я знаю, есть какие то листья, их надо только немного пожевать и приложить к глазам…

— Есть листья, — влажным подземельным эхом отозвался голос старика.


Тилькуате взял Роке за руку, и они стали спускаться по широким невидимым ступеням. С каждым шагом вокруг становилось тише, и вскоре чуткий слух ковбоя улавливал лишь звон капель, падающих с высокого потолка.

— Где же твои листья? Я хочу видеть! Я должен видеть! — свистящим шепотом восклицал Роке, вертя головой по сторонам и раздувая тонкие ноздри, трепещущие, как у собаки, идущей по пахучему звериному следу.

— Нам некуда спешить, — отзывался из тьмы голос индейца, — золото не уйдет!

— Да да, конечно, ты прав, — бормотал Роке. — Золото здесь, я чую его запах!..

— Запах золота?! — удивленно воскликнул Тилькуате. — И чем же оно пахнет?

— Чем пахнет золото?.. — тихо захохотал Роке, запрокинув голову. — Оно пахнет красивыми женщинами, ароматными сигарами, экипажами, стены которых обиты бархатом и шелком, нежным бельем с пенными облаками кружев, восхитительным виски, сообщающим легкость и изящество языку и мыслям, — тебе мало этого?..

— Ты прав, мой господин: хорошая сигара, стаканчик виски — что еще нужно человеку, чтобы встретить старость…

Тилькуате остановился, и Роке услышал тихий шорох перетираемых листьев. Вскоре он сменился звуком жующих челюстей, и Роке понял, что индеец готовит снадобье для его обожженных глаз. «Давай давай, скорее!.. — нетерпеливо думал он. — Исцели меня, а дальше я уж сам о себе позабочусь, да и о тебе тоже!»

— Неужели здесь так мало золота, — вслух сказал Роке, — что к старости мне едва хватит его на курево и выпивку…

— Сейчас мой господин сам увидит, насколько его хватит, — пробормотал Тилькуате. — Иди за мной!

— Ты хитрая индейская лиса! — буркнул Роке. — Называешь меня господином, а сам командуешь мной, словно бараном, которого ведут под нож!


— Господин шутит, — сухо усмехнулся Тилькуате. — Стоило мне тащить его в такую даль, чтобы прикончить, когда я мог запросто сбросить его в пропасть, не так ли?..

— Да, ты прав, — сказал Роке, почувствовав на воспаленных веках осторожное прикосновение теплых влажных лепешек. Боль мгновенно прошла, и обрадованный этим Роке не сразу почувствовал, как Тилькуате завел его руки за спину и стянул запястья кожаным ремнем. Он попробовал высвободить руки, но индеец ребром ладони ударил его под колени, а когда Роке ничком рухнул на каменную плиту, так крепко затянул петлю, что края ремня врезались ему в кожу.

— Что ты делаешь, идиот! — испуганно вскрикнул ковбой, пытаясь пошевелить одеревеневшими пальцами.

— Сейчас ты увидишь золото, — сурово прозвучал в ответ голос Тилькуате. — Ты ведь хотел только увидеть его, не правда ли?

Индеец склонился над Роке так низко, что тот почувствовал на своем лице его ровное глубокое дыхание.

— Открывай глаза! — тихо приказал Тилькуате, едва прикасаясь кончиками пальцев к травяным лепешкам на его веках.

Роке медленно, словно раздвигая щель между каменными плитами, начал приподнимать тяжелые веки, и в тот миг, когда тьма на дне его глазниц сменилась алым сиянием, раздался смачный звук плевка и вместе с каплями слюны в зрачки Роке ослепительной лавой хлынул холодный многоцветный блеск драгоценных камней. Неподвижная фигура Тилькуате возвышалась над ним, наполовину закрывая широкий прямоугольный вход в пещеру, сквозь который Роке видел серебристые струи водопада, освещенные лучами восходящего солнца. Его свет проникал под высокие своды и, рассеиваясь в сыром сумрачном воздухе, мириадами искр вспыхивал на гладких гранях сапфиров, топазов, рубинов, аметистов, которые гроздьями свисали с литых золотых истуканов, широким кольцом стоявших вдоль каменных стен.


— Видишь, мой господин, я не обманул тебя! — торжественно и строго прогудел под сводами голос Тилькуате.

— О, да, старик! Ты молодец! Умница! — визгливо захохотал Роке, качаясь из стороны в сторону и пытаясь подняться с колен. — Развяжи меня! Я хочу потрогать все это!.. О господи, да неужто это все теперь мое?! Мое, да?.. Мое?..

Он выпрямился резким судорожным рывком, сильно ударился спиной о неровную каменную поверхность и, упираясь ногами в плиту, стал медленно выталкивать свое тело вверх. Его локти и лопатки попадали в выбоины между камнями, куртка трещала по плечам, а онемевшие ладони до крови обдирались о шершавую стену. При этом Роке вертел головой по сторонам, пытаясь разглядеть в сумраке старого индейца, но его ищущий взгляд натыкался лишь на золотые статуи, смотревшие перед собой бесстрастными выпученными глазами. Солнце поднималось все выше, и теперь его лучи в упор простреливали стеклянную стену водопада и мерцающим калейдоскопом переливались внутри грота.

— Руки!.. Руки развяжи! — громко крикнул Роке, выпрямившись во весь рост. — Я хочу взять все это! Я хочу, чтобы камни пересыпались между моими пальцами, как пересыпаются зерна маиса в ладонях молотильщиков!..

— Ты говорил, что хочешь только видеть клад Монтесумы, — сурово оборвал невидимый голос, — вспомни! Я впервые слышу о том, что ты хочешь потрогать его…

— Не прикидывайся идиотом, старик! — резко перебил Роке. — Полюбовались, и довольно! Развязывай меня, и мы начнем набивать наши мешки всем этим добром!

— Как?!. Что я слышу? — воскликнул голос где то за его спиной. — Ты хочешь ограбить великого Уицилопочтли?!.

— Ну что ты? Зачем же сразу ограбить? — залебезил Роке, чувствуя, как по его позвоночнику мышью пробежала холодная струйка страха. — Мы возьмем чуть чуть, совсем немножко, так мало, что твой Уицилопочтли ничего не заметит…


— Ты не в своем уме, бледнолицый! — строго остановил его Тилькуате. — Как ты мог подумать, что великий Уицилопочтли может чего то не заметить?!

— Нет нет, я не то хотел сказать, — дрожащим голосом затараторил Роке. — Он, конечно, заметит, но раз уж его великая милость снизошла до того, что позволила мне лицезреть все эти сокровища, то почему бы ему не уделить нам малую толику столь безграничного богатства!

— Ты вновь заблуждаться, приписывая ему заботу о твоем безграничном ничтожестве! — сухо усмехнулся Тилькуате где то совсем рядом. — У великого Уицилопочтли могли быть совсем другие цели.

— Какие… другие? — спросил Роке, едва шевельнув внезапно пересохшими губами.

— Посмотри на солнце! — коротко приказал Тилькуате. — Сейчас оно войдет в святилище, и тогда ты поймешь цель великого Божества, равного которому нет во всей Вселенной! Выше голову! Выше! Выше!..

Роке поднял глаза и увидел в проеме над ступенями ослепительное золотое сияние падающей воды. В этот миг солнечный диск достиг каменного порога и стал подниматься над ним, словно всплывая со дна прозрачного океана, наполненного мельчайшими бриллиантовыми пузырьками. Твердые пальцы Тилькуате уперлись Роке в подбородок, запрокинули назад голову, и он увидел над собой ярко освещенный грубый лик каменного идола, богато изукрашенный драгоценными камнями и литыми золотыми накладками. Роке почувствовал, как его глаза заливает теплая соленая влага, но в тот же миг страшный удар под ребра обрушил все это великолепие в холодную непроницаемую тьму. Тело Роке обмякло, колени подогнулись, он рухнул на плиту и уже не почувствовал, как нож Тилькуате разрубает его ребра, как сильная рука проникает в его внутренности, сжимает горячее, еще бьющееся сердце и, вырвав его из упругой жилистой сумки в недрах грудной клетки, швыряет к подножию истукана.


следующая страница >>