zabika.ru 1 2 ... 6 7





А.Н.Островский, П.М. Невежин

БЛАЖЬ

(Комедия в 4-х действиях)

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЛИЦА:


СЕРАФИМА ДАВЫДОВНА САРЫТОВА

вдова-помещица, пожилая женщина, молодится не по летам,

попечительница и крестная мать своих сестер.

ольга

сестры и крестницы Сарытовой.
НАСТЯ

СЕМЕН ГАВРИЛЫЧ БОНДЫРЕВ
богатый помещик.

ПРАСКОВЬЯ АНТОНОВНА

жена его, сестра мужа Сарытовой, пожилая женщина.

СТЕПАН ГРИГОРЬЕВИЧ БАРКАЛОВ

управляющий имением Сарытовой, молодой человек.

ГУРЬЕВНА

уездная сваха и комиссионер, переносчица вестей и попрошайка.

МАРЬЯ

горничная Сарытовой.

Действие происходит в имении сестер Сарытовой.

Сад. С правой стороны (от актеров) видна часть большого
помещичьего дома, выход в сад из нижнего этажа через стек-
лянную дверь с одним приступком. Перед домом площадка,
которая ограждена редкими решетками из вьющихся расте-
нии с большим полукруглым навесом над площадкой. Решетка
доходит до половины сцены. На площадке садовая мебель:
скамья, кресла и столики. Налево густой сад; в глубине,
в левом углу, выдается часть флигеля, от которого идет
через всю сцену садовая изгородь, с калиткой посредине.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Гурьевна и Марья.

Марья. Так-таки и отнял?

Гурьевна. Отнял... вырвал из рук и шабаш,

Марья. Какую волю забрал!

Гурьевна. Да уж сокол — нечего сказать!

Марья. Жаль даже глядеть на барышню, как она му-
чится!

Гурьевна. Да что уж! Сладко ли!

Марья. Барышни ехали из пансиона, думали, что
сестрица так им на шею и бросится, думали царст-

вовать здесь по-старому, ан теперь вон что в доме-то!


Гурьевна. А что же прежде-то было?

Марья. Да помилуйте, Серафима Давыдовна в них
души не чаяли. Ведь уж до чего! Одевать их, бывало,
никому не позволяют, сами на них чулки надевали!
Как, говорит, хотите, да как прикажете; вы, гово-
рит, здесь хозяйки, а я ваша экономка!

Гурьевна. Да, да, да! Ну как же, помню!

Марья. Так как это имение молодых барышень, а у
Серафимы Давыдовны хоть и есть свое небольшое,
только хозяйничать там не у чего!

Гурьевна. Да знаю, знаю!

Марья. Так вот и судите! Барышня Настасья Давы-
довна сказывали: я, говорит, из пансиона-то как
на крыльях летела, думала, маменька мне так на
шею и бросится, так и замрет от чувств, а на место
того выговор получила.

Гурьевна. За что же выговор?

Марья. Серафима Давыдовна желали, чтобы барышни
на вакансию не приезжали и еще на год в пансионе
остались, чтобы тверже всякие науки знать, а они
не послушались и приехали.

Гурьевна. А Ольга Давыдовна что ж дома не живет?

Марья. Оне у тетеньки у Прасковьи Антоновны гостят.
Серафима Давыдовна желают, чтоб оне там подольше
погостили, так как у них дом богатый и приезд боль-
шой, так чтоб обращению занимались.

Гурьевна. А не проще ли сказать, моя милая, что
для простору их спроваживали из дому, чтоб на
глазах не вертелись — тоже, чай, стыд-то ведь есть!

Марья. Ну, уж мы про это рассуждать не можем. Вон
Настасья Давыдовна идут.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Гурьевна и Настя (пходит).

Гурьевна. Барышня, ведь беда!

Настя. Что такое?

Гурьевна. Вырвал из рук письмо-то ваше! Каково
это вам покажется?

Настя. Кто вырвал, кто?

Гурьевна. Кому ж, кроме его! Все он же, управляю-
щий ваш! Иду я, рот-то разинула, а письмо в руках

держу; вдруг, откуда он ни возьмись, налетел, да и цап из рук! Вырвал, прочитал, да и заливается-смеется, так и заливается.


Настя квозь слезы). Ах, отвратительный!

Гурьевна. Как я теперь Серафиме Давыдовне пока-
жусь? Ну, нажила я с вами хлопот, барышня! Вон
он идет! Уйти от греха! (Уходит.)

II а с т я. Обида невыносимая. Долго ли ж это будет
продолжаться! Ну, да пускай читает, я его распи-
сала там отлично; пускай он узнает, как я о нем ду-
маю.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Настя и Барк а лов (входит).

Б а р к а л о в. А! Вы здесь? Вот и кстати! Знакомо вам
это рукописание? (Показывает письмо.)

Настя. Знакомо. Но кто вам позволил читать? Это не к вам, как же вы смели распечатать?

Барка л ов. По почерку я думал, что ото какой-нибудь
горничной.

II а с т я. Все-таки вы не имели права...

Б а р к а л о в. Ну, уж права свои я сам знаю, не вам
меня учить. Вам самим-то бы еще доучиться надо,
больно рано со школьной скамейки соскочили!

Настя (быстро). Это не ваше дело! Ах, какая обида!
Что же это? И заступиться некому.

Б а р к а л о в. Ну да как же, все обижают, все. Заплачьте!
Трогательней будет!

Нас т я. Не шутите со мной, я не маленькая! Я и го-
ворить-то с вами не хочу!

Б а р к а л о в. Конечно, где мне такой чести дождаться!
Вот с прислугой, с скотницей Хавроньей по углам
шептаться — это ваше дело. Наслушаетесь их ум-
ных речей, да и хмуритесь, как курица перед дож-
дем!

Настя (строго). Что вам угодно от меня?

Б а р к а л о в. Да вот хочется узнать, что говорят обо
мне Хавронья и прочие?

Настя. Так у них и спрашивайте!

Баркалов. Не скажут; это вы только пользуетесь
их откровенностью, только вам такое счастье!

II а с т я. С кем хочу, с тем и разговариваю; никто мне
не запретит.

Баркалов. Ну и разговаривали бы по душе, коли это

вам приятно, а вы этим не довольствуетесь; вы все
их сплетни и глупости сестре прописываете. (Указы-
вает на письмо.) Да еще ругаете меня, бранитесь...
Вот уж это нехорошо, барышне браниться стыдно.

Л а с т я. Правду писать не стыдно.

Баркалов. И какого комиссионера выбрали — Гурь-
евну! Стыдитесь! Вот вам мой совет: в другой раз,
если вздумаете писать к сестрице, отдавайте письмо
мне, я поправлю грамматические ошибки и пошлю.

Н а с т я. Я лучше вас знаю грамматику: сами-то вы неуч!

Баркалов. Отлично! Вот так барышня! Ах вы, моя
паинька! (Подходит.)

Наст я. Не подходите, закричу! Как вы смеете! Вот на-
хал.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Те же и Сарытова (входит).-

Сарытова. Что у вас тут такое?

Баркалов. Вот полюбуйтесь, как ведут себя образо-
ванные барышни!

Настя. Запрети этому господину приставать ко мне.

Сарытова. Что это за вечные капризы! Ах, Настя,
как тебе не стыдно!

Настя. Да какие капризы? Я в своем доме нигде себе
места не нахожу; он смеется, издевается надо мной..,
я и так по целым дням сижу безвыходно в своей ком-
нате.

Сарытова. И сочиняешь письма к сестре. Ты слиш-
ком молода для того, чтобы осуждать кого-нибудь,
а тем более меня, твою вторую мать!

Н а с т я. Я не осуждаю.

Сарытова. Хуже, ты бранишься!

Н а с т я. Я писала правду.

Сарытова. Ты вот даже и со мной огрызаешься, а
еще на людей жалуешься. Если Степан Григорьевич
с тобой шутит, так ты должна это ценить! Что ты
такое? Дрянная девчонка и больше ничего! Тебе
оказывают внимание, следовательно, ты должна
быть благодарна!

Настя. Не надо мне никакого внимания, я не хочу ни
говорить с ним, ни видеть его.

С а р ы т о в а. Ну, Настя, не хотелось мне, но ты сама

заставляешь меня ссориться с тобой. Ты сделаешь
то, что мне будет противно видеть тебя.

Настя. Будет! Тебе уж и теперь противно, это я вижу,
вижу... Что я за несчастная! (Убегает со слезами.)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Сарытова, Баркалов, потом Марья.

Сарытова. Друг мой, будьте с ней поласковее.

Баркалов. Да невозможно! Видите, какой она перец.
Живем в одном доме, нельзя же не встречаться и не
разговаривать... с ней пошутишь, а она огрызается.
Пег, ее надо отучить от этого.

Сарытова. Ну, я вас прошу, будьте поласковее с ней.
Хорошо ли вы обедали?

Баркалов (целуя ее руку). Благодарю вас. Как вы
меня балуете! Что за обед, что за вино!

Сарытова (садится.) И подкутили?

Баркалов. Немножко.

Сарытова. Гости ваши что делают?

Баркалов. Козыряют. Я их усадил в карты играть,
а сам пришел отдохнуть к вам, подле вас. Фу!
Жарко... устал... (Садится.)

Сарытова. Я боюсь, что Настя напишет Леле и та
приедет.

Баркалов. Пусть приезжает, беды особенной я но
вижу!

Сарытова. А как хорошо было все устроилось: Леля
гостит у тетки, Настя в пансионе, ничто не мешало
бы нашему счастью!

Баркалов (ероша волосы). Все это вздор, пустяки!
Пускай приезжает кто хочет... я управляющий,
живу во флигеле, что тут подозрительного? Что я,
кучу, живу не по средствам? Так всякий управляю-
щий имеет подразумеваемое обыкновение воровать;
вот в этом пускай меня и обвиняют, а в чем другом...

Сарытова (закрывает ему рот рукою). Шалун!

Баркалов. Молчу, молчу! (Целует ее руку.)

Сарытова. Будете ли вы любить меня так, как бы я
хотела: долго, долго, всегда?

Баркалов. Разве сомневаетесь?

Сарытова. Я гораздо старее вас, а лета...


Баркалов. Вы очаровательны и до сих пор, такие
женщины всегда молоды.

Сарытова. Вы мне льстите!

Баркалов. Я говорю правду. Ч го такое лета? Жизнь,
страсть, доброе, горячее сердце — вот что влечет
человека. Молодых много. А много ли женщин с та-
кой пылкой душой, как вы?

Сарытова (зажмурясь). Ах, мой друг, как хорошо
мне, когда вы так говорите! Да, когда я вас вижу,
слушаю, ко мне возвращаются дни молодости и
увлечений.

Входит Марья.

Марья. Гурьевна чаю напилась, сбирается в город, так

спрашивает, можно ли вас видеть?
Сарытова. Как некстати! А делать нечего — и она

человек нужный. (Марье.) Позови!

Баркалов. Пойду к гостям, посмотрю, что там де-
лается. Я не засижусь с ними, прибегу к вам скоро!
(Отходит, встречается с Гурьевной, строго взглядывает на нее и уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Сарытова и Гурьевна.

Гурьевна. Что это как он глаза-то выпучил на меня?

Сарытова. Значит, ты стоишь! Давно ли ты в почталь-
оны-то записалась?

Гурьевна. В почтальоны? Нет, матушка, Серафима
Давыдовна, я на это не согласна.

Сарытова.А Настино письмо?

Гурьевна. Так неужели б я не сумела отправить его,
если б захотела? Не несла б я его как нищий су-
му, чтоб все видели. Отказаться-то было неловко,
а попалась я, так что ж делать, мол, грех попутал.

Сарытова. Плут ты, Гурьевна!

Гурьевна. Ах, матушка, наша должность такая.
А письма переносить от барышень я не согласна,
за это затылком ответишь. Вышла замуж, чепец на-
дела, ну, тогда пиши к кому хочешь; а покуда ты
девица, так сиди да облизывайся...

Сарытова (хохочет). Ха, ха, ха! Ведь и ты девица,
значит и ты облизываешься?

Гурьевна. А то как бы вы думали! Нет, матушка,

это теперь свободно стало, а прежде куда как строго было: чуть что заметят, сейчас ножницами косу
бжик — вот и кулафюра испорчена, и ходи стриже-
ной. Да и закрыть нечем было, хвостов-то на голову
не наматывали!

Сарытова. А воспитанник твой откуда взялся?

Гурьевна. Приемыш, матушка, чужой, чужой. Так
взяла его, что ребенок очень занятный был. И вы-
растила, грех пожаловаться, истинно себе на уте-
шение.

Сарытова. Что ж он, при месте при каком-нибудь?

Гурьевна. Дома покуда. Место для него самое на-
стоящее — управляющим быть. И так он крестьян-
ское положение и крестьянскую нужду понимает,
что дешевле его никто у мужика ничего не купит.
Холст ли, масло ли, али что прочее, чуть не дарок
берет; мужик-то плачет, а продает: крайность, ни|
чего не поделаешь. Вот этаким манером и переби|
ваемся.

Сарытова.Я его иногда здесь вижу.

Гурьевна. Да он везде бродит, любит очень; и сей-
час у Степана Григорьевича сидит, гостей забавляет;
потому как он много смешных слов знает и на гитаре
играет.

Сарытова. Ну, довольно о пустяках-то! Денег до-
стала?

Гурьевна. Не знаю, как сказать. Никак его не уло-
маешь; туг он очень на деньги-то!

Сарытова. Да кто «он-то»?

Гурьевна. Фарафонтов. Был чиновник, да за шка-
пом остался.

Сарытова. Как за шкапом?

Гурьевна. А так, за шкапом; по-нашему, с места до-
лой, а по-ихнему — за шкапом!

Сарытова (хохочет). За штатом, а не за шкапом.

Гурьевна. Ну, уж я по-ученому не знаю, а все одно
и то же выходит, что не при должности.

Сарытова. Это твой друг-то, что ли?

Гурьевна. Да какой друг! Я, конечно, пользуюсь
от него крупицами за маклерство; вот вся и дружба.

Сарытова. Какие же его условия?

Гурьевна. Три процентика в месяц и заклад.

Сарытова. Да вы оба с ума сошли! Какой заклад?

Гурьевна. Бриллиантики есть у вас, я знаю.

Сарытова. Да ведь они детские!

Гурьевна. Что ж за беда? Выкупите!

Сарытова. Ну, я подумаю; только проценты очень
велики.

Гурьевна. И то час целый торговалась — подай че-
тыре, да и все тут. Да вам когда нужны деньги-то?

Сарытова. На днях: надо Лизгунову отдавать.

Гурьевна. Да, уж этот не помилует. Вот, матушка,
дедушка его лакеем был, тарелки лизал, оттого у
них и фамилия-то пошла: Лизгунов; отец пуды да
четверики на стене мелом чертил, а он у нас первый
листократ.

Сарытова. Почему ты его аристократом называешь?

Гурьевна. Как же его назвать-то? В колясках ездит,
на всех пальцах перстни. Одна его беда, невесты все
не найдет!

Сарытова. Отчего же?

Гурьевна. В хорошие, дворянские дома не пускают,
да и пускать нельзя: глаза очень бесстыжие.

С а р ы т о в а. Какой язык у тебя, Гурьевна!

Гурьевна. Что ж, матушка, язык? Я своим языком
очень довольна: он меня кормит! Если бы я была
'вредная какая, вы бы первая меня на порог не пус-
тили. Нет, матушка, коли я что говорю, так говорю
человеку, к которому я всей душой; а то — так хоть
все зубы повыдергай — ничего от меня не узнаешь.
А вот для вас, что ни спросите, так и отпечатаю!

Сарытова. Спасибо. А что говорят про моего управ-
ляющего?

Гурьевна. Хвалят, матушка, хвалят. Отважный мо-
лодой человек, и поступки его все такие еройские.

Сарытова. Какие «еройские»? Говори ты по-челове-
чески!

Гурьевна. Ну, известно, какие в холостой компании
бывают. Как в город приедет, так у них и компания.
Сначала все здоровья друг другу желают, а уж как
совсем станут здоровы, надо это здоровье куда-
нибудь девать. Сейчас тройки и кататься, и женский
пол с ними!

С а р ы т о в а. И часто это у них бывает?

Гурьевна. Да как в город поедет, так и компания.

Сарытова. А не врешь ты?

Гурьевна. С места не сойти, коли лгу. Третьего дня
меня самоё чуть впрах не раздавили, маленько бог
помиловал. Гаркают, свищут...

С а р ы т о в а. Ну, довольно! Денег ищи, Гурьевна, ско-
рой, нужно очень! На три процента я согласна.

Гурьевна. Искала, матушка, искала. Обгложи меня
тараканы, искала! Все ноги оттоптала, все башмаки
износила!

С а р ы т о в а. Вижу, к чему ты подговариваешься!

Гурьевна. Мучки бы...

С а р ы т о в а. Найди денег — дам!

Гурьевна. Теперь бы хоть осьминку.

Сарытова. Хорошо. Вон Степан Григорьевич, ему
скажу! Подожди!

Гурьевна. Благодарю, матушка, подожду.



следующая страница >>